Голос у Николая был такой, будто он застал Люсю не в кардиологии, а на лежаке в Турции, между “всё включено” и “массаж за доплату”...
Люся лежала, как положено женщине с давлением и обидой на весь мир: тихо, ровно, под простынёй, где пахло больничным крахмалом и чужими валерьянками. Рядом на тумбочке стояла пластиковая чашка с компотом цвета “воспоминание о вишне”, тарелка с манной кашей и яблоко, которое, кажется, лежало тут ещё со времён Бориса Годунова.
Она даже не повернула головы. Только глазами медленно — по-кошачьи — посмотрела на мужа.
Николай стоял в дверях палаты в своей куртке “на все случаи жизни”, с пакетом из “Пятёрочки” и лицом человека, которому жизнь задолжала котлеты и уважение.
— Жрать дома нечего, — продолжил он, заходя как хозяин в собственную квартиру. — Кот орёт. Я, между прочим, с утра ничего не ел. Ну кроме бутерброда. Но это не еда. А ты тут… санаторий устроила.
Люся подумала: “Санаторий… ага. Сейчас ещё массаж горячими камнями сделают — камни, правда, будут из батареи, а массажистка — санитарка Зинаида Петровна, которая людей взглядом вправляет лучше любого мануальщика”.
В палате тихонько прыснула соседка по койке — Нина Петровна, женщина с лицом вечной укоризны и характером “я всё видела, меня не удивишь”. Медсестра за шторкой сделала вид, что её тут нет, но уши у неё явно были настроены на семейный спектакль.
— Коля, — сказала Люся ровно, без крика, потому что крик ей сейчас был не рекомендован. — Ты пришёл спросить, как я себя чувствую?
Николай моргнул, будто его спросили таблицу умножения.
— Ну… как? — выдавил он. — Нормально?
И тут же, не выдержав тяжести гуманизма, добавил:
— Ты ж понимаешь, я один. Дома бардак. В раковине гора посуды. Кот голодный. И вообще… Ты мне карточку не оставила, я не могу нормально закупиться.
Люся медленно вдохнула. Сердце у неё, конечно, болело, но мозги работали как часы “Ракета”: советские, надёжные и без сантиментов.
“Конечно”, — подумала она. “Человек пришёл к больной жене не потому, что волнуется. Он пришёл за инфраструктурой: едой, карточкой и ощущением, что кто-то в мире всё ещё обязан”.
Её жизнь с Колей последние годы напоминала “Иронию судьбы”, только без Нового года и романтики: одни и те же тапки, одна и та же кухня, один и тот же человек, который искренне уверен, что суп сам рождается в кастрюле от силы мысли жены.
— Карточка у меня, — спокойно сказала Люся. — Потому что я ей оплачиваю лекарства, коммуналку и твои “мне надо срочно на рынок за нормальными помидорами”, которые потом превращаются в две бутылки пива и пакет семечек.
Николай обиделся мгновенно. Это у него было развито: память на обиды — как у слона, память на квитанции — как у золотой рыбки.
— Ты что, намекаешь? — голос стал тоньше. — Я, между прочим, мужик. Я тоже устаю.
Люся посмотрела на его руки. Они были ухоженные, без мозолей, с легким загаром от летнего двора. “Устаёт”, — подумала она. “От чего? От лежания на диване в позе ‘меня не трогать, я в раздумьях о смысле жизни’?”.
А ведь начиналось всё нормально. Как у всех. В девяностые они крутились как могли: Люся — бухгалтером на заводе, потом в ЖЭКе, потом “на себя” — отчётность знакомым, чтобы хоть как-то тянуть. Коля работал водителем, потом “сократили”, потом “не пошло”, потом “там начальник гад”, потом “здоровье не то”.
Здоровье у него, кстати, было такое, что он мог с утра до вечера обсуждать на лавочке, как правильно жить стране, и ни разу не устать. А Люся — могла поднять сумки, сварить суп, постирать, посчитать, кому сколько должны, и ночью ещё думать, где взять на новый счётчик.
И вот итог: Люся в больнице, Коля — в пакете из “Пятёрочки”.
— Ты хоть кота покормил? — спросила она.
Николай замялся.
— Я ему… ну… налил воды. Он всё равно вредный, не ест то, что есть. У него там какие-то… эти… гранулы закончились.
Люся закрыла глаза на секунду. Кот у них был не вредный, кот был умный. Он просто знал, что если Люся дома, то будет корм, а если Николай — то будет философия и пустая миска.
— Гранулы в верхнем шкафу, — сказала она. — Слева. Над микроволновкой.
— А где микроволновка? — спросил Николай совершенно серьёзно.
Нина Петровна перестала притворяться больной и открыто посмотрела на него, как на экспонат. Люся почувствовала, как где-то внутри поднимается не злость даже, а что-то похожее на усталый смех. Такой, когда человеку не до истерик — ему бы выжить.
— Коля, — сказала она, — микроволновка стоит там же, где последние семь лет. На столе. Под часами.
— Ага… — Николай кашлянул и сделал вид, что понял. — Ну я просто… не обращаю внимания.
“Да ты вообще на жизнь не обращаешь внимания”, — подумала Люся. “Ты в ней как турист: пришёл, пофоткал, поел — и опять в автобус”.
Он поставил пакет на тумбочку.
— Я тебе апельсины принёс. — С гордостью, будто притащил лекарство от всех болезней.
Люся заглянула в пакет. Апельсины были. Ещё там лежали две булочки, колбаса “Докторская” по акции и банка паштета.
— Это мне? — уточнила она.
— Ну… тебе апельсины, — уточнил Николай. — Остальное… это я по пути. А то дома пусто.
“Пусто”, — повторила Люся про себя. “В холодильнике пусто, в голове пусто, в кошельке пусто — зато претензий полные карманы”.
— Слушай, — Николай наклонился ближе и заговорил тише, как человек, который собирается сделать выгодное предложение. — Ты там… если что… выписываться не тяни, а? Мне тяжело одному. И ещё… мне бы карточку. Я схожу, закуплюсь. По-человечески.
Люся посмотрела на него долго. Вот он — её муж, её “опора”, её человек, с которым они прожили тридцать с лишним лет. И он сейчас говорит с ней так, будто она не в больнице, а на даче засела “погулять”.
Она вспомнила утро, когда её увезли.
День начался банально: будильник, чайник, кошачьи круги вокруг ног, Николай на диване с телефоном и выражением лица “мне бы кто кофе принёс”. Люся варила овсянку — не потому что любит, а потому что “врачи сказали”. Сын Димка с женой Олей жили у них уже полгода, “пока ипотеку оформляют”. Ипотека, как выяснилось, оформляется долго, особенно если молодые сначала покупают новую кровать, потом телевизор, потом “нам надо нормальный шкаф”, а потом вдруг выясняется, что взнос — это не “потом как-нибудь”.
Оля утром прошла мимо кухни, не поздоровавшись, зато с наушниками и лицом “я в своём мире”. Димка шепнул Люсе:
— Мам, ты не обижайся, она просто не выспалась.
Люся тогда подумала: “Сынок, если я начну обижаться на всё, что происходит в этой квартире, мне придётся жить в обиде отдельно, с отдельной пропиской”.
Она пошла в магазин — купить курицу, крупу, кошачий корм и хоть что-то на ужин. В “Магните” курица была по 289289289 рублей за кило, и Люся стояла, прикидывая, что дешевле: курица или её нервная система. Взяла бедро, потому что “на суп хватит, и на второе”. Ещё макароны, потому что макароны — это основа семейного мира. И яйца, потому что без яиц дома начинается революция.
На кассе добавилась сумма. Люся посмотрела на чек и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
Не драматично. Не как в кино. Просто — вдруг закружилась голова, будто ей резко выключили свет в мозгу. Она дошла до дома, поставила пакет на табуретку, сняла куртку и села на край дивана, потому что ноги стали ватные.
Николай даже не поднял головы:
— Ты чего? — спросил лениво. — Опять давление?
Люся хотела ответить: “Нет, Коля, это я так — из вредности”. Но язык во рту стал как чужой.
Оля выглянула из комнаты:
— Людмила Ивановна, вы нормально? Вы б не драматизировали, сейчас все на нервах.
Люся тогда впервые подумала, что если она ещё хоть раз услышит слово “драматизировать” от девочки, которая за квартиру платит ноль рублей ноль копеек, то у неё будет не давление, а сюжет для криминальных новостей.
Скорую вызвал Димка. Молодец, хоть что-то сделал. Николай, пока ехали врачи, нашёл время спросить:
— А ужин будет?
И вот теперь он стоит в больнице и продолжает ту же линию — как будто жизнь не менялась, только декорации стали белые и пахнут хлоркой.
— Коля, — сказала Люся тихо. — Ты слышишь себя?
— А что? — он сразу пошёл в оборону. — Я же не со зла. Мне реально тяжело. Ты всегда всё делала.
Вот это “всегда” у Люси внутри звякнуло как ложка о кастрюлю. Потому что “всегда” — это не комплимент. Это приговор.
— Я делала, потому что иначе никто не делал, — сказала она. — А теперь я в больнице. И ты, взрослый мужчина, пришёл ко мне жаловаться, что кот голодный.
— Ну а что мне, не говорить? — Николай развёл руками. — Ты ж хозяйка.
“Хозяйка”, — повторила Люся. “То есть я тут не человек, а управляющая компания. ЖЭК в халате”.
Медсестра Зинаида Петровна подошла, проверяя капельницу. Женщина она была простая, с характером “не надо мне тут цирк”.
— Муж, да? — спросила она у Николая, не глядя, но так, что он сразу подтянулся.
— Ну, да, — сказал он.
— Тогда вот что, муж, — медсестра поправила трубочку. — Больной нужен покой. Если вы пришли ругаться, идите ругаться в коридор. А лучше — домой, кормить кота и мыть посуду. Тут вам не курорт, вы правы, но и не стол заказов.
Нина Петровна одобрительно хмыкнула, как будто медсестра только что сказала то, что она сама говорила всем мужьям страны последние сорок лет.
Николай покраснел.
— Я не ругаюсь, — буркнул он. — Я… переживаю.
Люся посмотрела на него и вдруг поняла: да, он, может, и переживает. Только переживает он не за неё, а за то, что его привычная жизнь треснула, и теперь ему придётся самому искать, где лежит микроволновка.
Он постоял ещё минуту, будто ждал, что Люся сейчас скажет: “Ой, прости, Коля, конечно, на тебе тяжёлый крест”. Но Люся молчала.
— Ладно, — сказал Николай. — Ты давай… поправляйся. И позвони, если что. И… карточку всё-таки…
— Нет, — сказала Люся спокойно.
Он не сразу понял.
— В смысле — нет?
— В смысле, карточку я тебе не дам, — сказала она. — Ни сейчас, ни потом. Деньги будут — по списку. Ты хочешь закупиться — говоришь, что надо, я переведу. Или ты пойдёшь и купишь на то, что у тебя есть.
— А у меня… — Николай замялся. — У меня сейчас мало.
— Знаю, — сказала Люся. — Потому что у тебя “мало” всегда, а у меня “как-нибудь”.
Николай посмотрел на неё так, будто она объявила о конце света.
— Ты что, совсем? — голос у него стал жалобный. — Я же твой муж.
— А я твоя жена, — сказала Люся. — Не банкомат и не столовая.
Он ушёл, хлопнув дверью не сильно — больница всё-таки. Но достаточно, чтобы показать своё “мужское достоинство”, которое у некоторых мужчин проявляется исключительно в хлопках.
После его ухода в палате стало тихо. Даже тише, чем раньше. Как будто воздух выдохнул.
— Ваш… интересный, — сказала Нина Петровна, осторожно подбирая слова.
— Он не интересный, — ответила Люся. — Он привычный.
Нина Петровна покачала головой.
— У меня такой же был. Пока я не поняла: либо я живу, либо я обслуживаю.
Люся вздохнула. Ей вдруг стало страшно не от болезни, а от мысли: а что если она правда всю жизнь обслуживала? Как столовая при вокзале — всем должна, всем открыта, а благодарность — как сдача на кассе: мелочь и с недовольным лицом.
Телефон на тумбочке завибрировал. Сын Димка.
— Мам, привет, — голос у него был виноватый. — Папа сказал, ты… ну… не дала ему карточку.
— Не дала, — сказала Люся.
— Мам, ну ты пойми, он… он растерялся. Он не умеет.
Люся чуть не рассмеялась. “Не умеет”. Как будто речь про ребёнка, который впервые завязывает шнурки. А Коле шестьдесят, и он отлично умеет только одно — делать вид, что он “не умеет”, чтобы кто-то другой сделал.
— Дим, — сказала она. — Ты взрослый мужик. Ты умеешь работать?
— Ну… да.
— Тогда объясни отцу, что еда не появляется из воздуха, — сказала Люся. — И кота накорми. Пакет корма сверху слева.
— Мам, — Димка понизил голос. — Оля говорит, что это всё… ну… ты перегибаешь. Ты в больнице, тебе нельзя нервничать.
Люся почувствовала, как внутри снова щёлкнуло, но уже по-другому. Не от слабости — от ясности.
— Передай Оле, — сказала она спокойно, — что нервничать мне нельзя, а вот думать — можно. И я думаю.
Димка замолчал.
— Мам, ты только не… — начал он.
— Не что? — спросила Люся.
— Не делай резких движений.
“Резкие движения”, — подумала Люся. “Это когда я с температурой всё равно варю суп? Или когда я встаю в шесть, чтобы всем было удобно? Это, оказывается, были плавные движения. А резкое — это сказать ‘нет’”.
— Дим, — сказала она. — Давай так. Пока я в больнице, вы дома живёте как взрослые. Готовите, моете, покупаете. У вас есть зарплаты, я знаю. Коммуналку в этом месяце оплатите вы.
— Мам… — Димка испугался. — Ну мы же… мы копим.
— На что? — спросила Люся. — На новую жизнь? Так она начинается с оплаты старой.
Он вздохнул.
— Хорошо, мам. Я понял.
Люся положила трубку и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещинкой и пятном, похожим на карту России. “Вот и вся моя жизнь”, — подумала она. “Белый потолок, пятно и трещина, которую все видят, но никто не чинит, потому что ‘и так сойдёт’”.
На следующий день Николай пришёл снова. Уже без пакета, но с выражением лица “я сейчас буду мириться, но так, чтобы все поняли — я страдаю”.
— Люся, — сказал он тихо. — Ну ты что устроила? Димка мне сказал, что коммуналку им платить. Это что за новости?
Люся повернула голову медленно. Она теперь понимала: каждый их разговор — это торг. Он привык, что она отступает первой, потому что “лишь бы мир”. А мир у них был как старая скатерть: в пятнах, но привычная.
— Это новости нормальной жизни, Коля, — сказала она. — Вы все взрослые. Я не нанималась.
— Ты же мать, — автоматически сказал Николай.
— Я мать, — кивнула Люся. — Но я не вечный двигатель. У меня сердце, между прочим, не “Жигули”, чтобы работать без ремонта.
Николай сел на стул.
— У нас дома кошмар, — сказал он с искренней обидой, как будто кошмар случился сам, без его участия. — Оля психует. Димка злится. Кот на всех орёт. Я пытался макароны сварить — они… разварились.
Люся слушала и думала: “Вот оно. Настоящая трагедия века. Макароны разварились. Шекспир бы заплакал”.
— Коля, — сказала она. — Макароны — это не конец света. Это начало самостоятельности.
Он посмотрел на неё.
— Ты стала какая-то… другая, — сказал он, как упрёк.
— Я стала такая, какая должна была быть давно, — ответила Люся. — Просто у меня раньше времени не было. Я всё время была занята вашим комфортом.
Николай помолчал, потом выдал:
— Ну а мне что делать?
Люся хотела сказать “жить”, но решила не умничать.
— Делать то, что делают все взрослые люди, — сказала она. — Продукты купить. Посуду помыть. Кота покормить. Деньги посчитать.
— Деньги… — Николай скривился. — Ты же знаешь, у меня пенсия маленькая.
— А у меня большая? — спросила Люся. — У меня зарплата и половина её уходит на вас. На лекарства твоей маме — потому что “как же не помочь”. На ремонт в ванной — потому что “плитка отвалилась”. На Димкины “мам, выручай” — потому что “ну кто, если не ты”.
Николай сделал вид, что слушает, но по глазам было видно: он ждёт, когда это всё закончится, чтобы можно было снова перейти к главному — к его удобству.
Люся вдруг почувствовала спокойствие. Не холодное, а трезвое. Как после генеральной уборки: вроде устала, зато пол чистый.
— Коля, — сказала она. — Я буду поправляться. Но домой я вернусь по-другому.
— Это как? — насторожился он.
— Это так, — сказала Люся. — С этого дня у нас раздельный бюджет. Коммуналку и продукты мы делим: ты — свою часть, я — свою. Димка и Оля — свою. Я больше не тяну всех на себе.
Николай открыл рот.
— Ты что, как в Америке? — попытался пошутить он. — Всё по счетам?
— Коля, у нас и так всё по счетам, — сказала Люся. — Только счета плачу я.
Он начал заводиться:
— Люся, ну это же семья! Мы же должны вместе!
— Вместе — это когда все участвуют, — сказала Люся. — А у нас “вместе” — это когда я работаю, готовлю, плачу и молчу. А вы вместе сидите и ждёте ужин.
Николай поднялся.
— Ты меня позоришь, — сказал он вдруг, громко. — Тут люди! Ты выставляешь меня каким-то…
— Каким? — спросила Люся спокойно. — Уточни.
Он замолчал. Потому что уточнить было страшно: вдруг самому станет ясно.
После его ухода Люся набрала номер банка и попросила сменить лимиты по карте. Потом позвонила сестре Тамаре — у той был характер “я сказала — значит так”. Тамара жила в Купчино, в двушке, где на стене висел ковёр “на память о молодости”, а на кухне всегда был чай и печенье “Юбилейное”.
— Том, — сказала Люся. — Слушай, если что… я могу к тебе на пару недель после больницы?
— Люся, — ответила Тамара без паузы. — Хоть на пару лет. Ты мне только скажи: ты разводиться надумала или пока просто устала?
Люся улыбнулась впервые за долгое время.
— Пока просто хочу пожить как человек, — сказала она. — Без “а где микроволновка”.
— О, — сказала Тамара. — Это серьёзно.
Люсю выписали через восемь дней. Не потому что она стала совсем здоровой, а потому что в больнице койки не резиновые, а жизнь — тем более. Ей выдали выписку, список лекарств на листочке и рекомендацию “избегать стрессов”.
Она хмыкнула, глядя на бумажку. “Избегать стрессов” в её семье звучало как “избегать дождя в Петербурге”. Теоретически можно, но для этого надо жить в другом климате.
К дому она подъехала на такси — не потому что богато, а потому что сил не было. Таксист ворчал про пробки, Люся молчала и смотрела в окно на серые январские дворы, где люди тащили пакеты, как будто в каждом — не продукты, а судьба.
Дверь открыл Димка. Вид у него был такой, будто он за эти дни прожил маленькую отдельную жизнь.
— Мам, привет, — сказал он осторожно. — Как ты?
— Живая, — ответила Люся и вошла.
В прихожей валялись ботинки. На вешалке висела чья-то куртка, не её. Из кухни тянуло запахом… подгоревшего масла и чего-то кислого. Кот сидел на табуретке и смотрел на Люсю так, будто хотел сказать: “Ну наконец-то пришёл нормальный персонал”.
Николай вышел из комнаты. На нём был фартук. Фартук, Карл. Люся даже остановилась.
— Это что? — спросила она.
Николай кашлянул, будто его поймали на месте преступления.
— Это… я… — сказал он. — Я пробовал готовить. Там котлеты… ну, типа котлеты. Получились… такие.
Из кухни выглянула Оля. Волосы собраны в пучок, лицо усталое. И впервые — без высокомерного “я тут временно”.
— Людмила Ивановна, здравствуйте, — сказала она. — Мы тут… ну… пытались.
Люся прошла на кухню.
На столе стояла сковородка с чем-то круглым и серым. В раковине гора посуды, но уже не такая эпичная, как могла бы быть. На холодильнике — список, написанный корявым почерком Николая: “Хлеб, молоко, корм коту, гречка, яйца”. Рядом другой список — аккуратный, Олин: “Оплата интернета, коммуналка — 8 5408\,5408540, лекарства Люсе”.
Люся посмотрела на эти цифры и почувствовала странное: не злорадство, а облегчение. Они наконец увидели, сколько стоит жизнь. Не “как-нибудь”, а в рублях.
— Мам, — сказал Димка. — Мы оплатили коммуналку. Вот. И продукты… мы тоже покупали. И… — он замялся. — Я не знал, что так дорого.
Люся кивнула.
— Ага, — сказала она. — Жизнь — штука не по акции.
Николай переминался с ноги на ногу.
— Ты… не сердись, — сказал он вдруг, тихо. — Я… правда не думал. Я думал, ты… ну… железная.
Люся посмотрела на него. И поняла: он не злодей. Он просто избалованный. Как старый кот, который всю жизнь привык, что миска сама наполняется.
— Я не железная, Коля, — сказала она. — Я просто молчала. А молчание — оно, знаешь, как кредит. Сначала удобно, потом проценты.
Оля кашлянула.
— Людмила Ивановна, — сказала она. — Я… если честно… я тоже не понимала. Мне казалось, вы… ну… любите так. Всё контролировать.
Люся усмехнулась.
— Люблю, — сказала она. — Особенно когда иначе всё развалится.
Повисла пауза. Такая, когда каждый думает о своём, но всем ясно: дальше будет по-другому или не будет никак.
Люся сняла куртку, аккуратно повесила на вешалку и сказала:
— Так. Слушайте сюда. Я дома, но я не возвращаюсь в прежний режим.
Николай напрягся.
— Я лекарства пью, мне покой нужен, — продолжила Люся. — Готовка — по графику. Посуду — каждый за собой. Деньги — складываемся. Димка с Олей платят за своё проживание, пока живут здесь.
Димка кивнул быстро, будто боялся передумать.
— Да, мам. Конечно.
Оля открыла рот, но потом закрыла и тоже кивнула. Видно было, что ей хочется поспорить, но аргументов нет: кухня сама себя не моет.
Николай попробовал старую песню:
— Люся, ну ты ж понимаешь… мне сложно.
— Коля, — сказала Люся. — Мне тоже сложно. Только я почему-то всю жизнь справлялась.
Он опустил глаза.
— Ладно, — буркнул он. — Будем… учиться.
Люся прошла в комнату и села на диван. Диван был тот же, но ощущение было другое. Как будто она впервые села не на рабочее место, а на место для жизни.
Через полчаса на кухне зазвенела посуда. Димка мыл тарелки. Оля резала салат — простой, огурцы-помидоры, без “рукколы и киноа”, потому что киноа в их бюджете была на правах мифа. Николай стоял у плиты и пытался довести до ума свои “котлеты”.
— Мам, — крикнул Димка. — А как ты суп варишь? Ну… чтобы он не был… водой.
Люся закрыла глаза и улыбнулась. Смешно было до слёз. Всю жизнь она мечтала, чтобы её спросили не “когда есть будем”, а “как ты это делаешь”.
— Сначала лук обжарь, — сказала она. — И морковку. И не жалей соли, но в меру. И лавровый лист. Только потом не забудь вытащить, а то кто-нибудь обязательно его съест и будет трагедия века.
Нина Петровна из больницы сказала бы: “Вот оно, семейное счастье”. Но Люся знала: это не счастье, это нормальность. И нормальность — штука редкая, её надо добывать.
Вечером Николай подошёл к ней с кружкой чая. Чай был крепкий, как их брак, и сладкий, как попытка помириться.
— Люся, — сказал он. — Я… ну… понял. Ты… это… не болей.
Люся посмотрела на него и подумала: “Слова простые, как макароны. Но иногда и макароны спасают”.
— Не буду, — сказала она. — Но и ты не болей. Особенно ленью.
Он хмыкнул. И впервые за долгое время не стал спорить.
Через неделю Люся действительно почувствовала себя лучше. Давление стало ровнее, голова — яснее. Дом — не идеальным, но живым. Посуду мыли не всегда сразу, носки Николая всё ещё пытались мигрировать по квартире, как перелётные птицы. Но теперь Люся на эти носки смотрела иначе.
Раньше она их молча собирала, стирала и думала: “Ну что с него взять”. Теперь она могла спокойно сказать:
— Коля, носки в корзину. Не в географию.
И Коля, ворча, но относил.
Самое удивительное случилось с котом. Кот перестал орать. Он понял, что корм теперь выдаётся регулярно и не зависит от настроения хозяйки. Он даже стал толще, что в их доме было признаком стабильности.
Оля однажды вечером подошла к Люсе на кухне, когда та резала яблоки.
— Людмила Ивановна, — сказала она тихо. — Я… хочу извиниться. Я правда думала, вы просто… такая. А вы… вы уставали.
Люся посмотрела на неё и увидела не наглую девчонку, а молодую женщину, которая тоже не умеет жить, потому что её никто не учил. Их поколение учили “само как-нибудь”. А “как-нибудь” всегда ложится на плечи самой терпеливой.
— Ладно, — сказала Люся. — Извинения принимаются. Но запомни: “как-нибудь” — это не план.
Оля кивнула и улыбнулась. Осторожно, как будто боялась, что улыбка будет неуместной.
А Николай… Николай однажды сварил суп. Настоящий. С луком, морковкой и лавровым листом. Правда, лист он забыл вытащить, и Димка чуть не съел его, но трагедии не случилось. Люся только сказала:
— Видишь, жизнь продолжается.
Николай, утирая руки полотенцем, буркнул:
— Да понял я. Просто… привык.
— Привыкать будем к новому, — ответила Люся.
Она не знала, будет ли у них хэппи-энд. В их возрасте хэппи-энд — это когда никто не лежит в больнице и в доме есть гречка. Но она точно знала одно: больше она не позволит заходить к себе — хоть в палату, хоть в жизнь — с фразой “чего разлеглась”.
Потому что разлеглась она не от хорошей жизни. А теперь — будет жить так, чтобы не пришлось...