В 1967 году французский философ Ролан Барт совершил литературное убийство века — он официально объявил автора мёртвым. Нет, не конкретного писателя, а саму идею авторской власти над текстом. С тех пор читатели всего мира получили индульгенцию: теперь можно смело заявлять, что Достоевский ошибался насчёт Раскольникова, а Толстой неправильно понял Анну Каренину.
Звучит как интеллектуальное хулиганство? Возможно. Но за этой провокацией стоит одна из самых влиятельных идей в истории литературоведения. И знаете что? Она работает.
Представьте ситуацию: Рэй Брэдбери всю жизнь утверждал, что «451 градус по Фаренгейту» — это книга об опасности телевидения, а не о цензуре. Когда студенты на встрече с писателем начали спорить и доказывать, что роман именно о цензуре, Брэдбери разозлился и ушёл из аудитории. Классика жанра: автор буквально говорит «вы неправильно меня поняли», а читатели в ответ — «нет, это вы себя неправильно поняли». И с точки зрения Барта, студенты были правы.
Концепция «смерти автора» утверждает простую, но революционную вещь: как только текст написан и опубликован, он перестаёт принадлежать создателю. Автор — всего лишь скриптор, переписчик культурных кодов, а не демиург, диктующий единственно верное прочтение. Текст становится пространством, где встречаются бесчисленные цитаты, отсылки и смыслы, а читатель — тем, кто эти смыслы собирает в единое целое.
Возьмём хрестоматийный пример. Франц Кафка завещал сжечь все свои рукописи. Его друг Макс Брод проигнорировал эту просьбу и опубликовал «Процесс», «Замок» и всё остальное. С точки зрения авторской воли — это предательство. С точки зрения мировой литературы — подарок человечеству. Кафка-автор умер дважды: физически в 1924-м и символически — когда его тексты зажили собственной жизнью, порождая интерпретации, о которых он не мог и помыслить. Фрейдистские, экзистенциалистские, политические, религиозные — Кафку читают через любую оптику, и каждое прочтение по-своему легитимно.
Но тут возникает справедливый вопрос: если автор мёртв, не превращается ли литературоведение в анархию? Можно ли утверждать, что «Колобок» — это марксистская притча о классовой борьбе, а «Война и мир» — эротический роман? Технически — да, но на практике интерпретация должна опираться на текст. Вы можете игнорировать намерения Толстого, но не можете игнорировать слова, которые он написал. Текст — это улика, и ваша версия событий должна ей соответствовать.
Интересно, что сами авторы давно интуитивно понимали эту истину. Пушкин после публикации «Евгения Онегина» получал письма от читательниц, влюблённых в Онегина. Он иронизировал, но не спорил — понимал, что его герой уже живёт отдельной жизнью. Набоков, напротив, яростно боролся за контроль над интерпретациями «Лолиты», требуя, чтобы читатели видели в романе именно то, что он вложил. Спойлер: не помогло. «Лолиту» продолжают читать как угодно — от обвинительного приговора педофилии до (к ужасу Набокова) романтической истории. Читать далее ->