Забудьте о викингах. Забудьте о топорах, драккарах и скальдических песнях. Перед нами - единственная битва, которая имеет значение: тихая, кровавая война в катакомбах собственного «Я». «Сага о Винланде» Юкимуры Макото - это не исторический эпос. Это карта внутреннего континента, terra incognita человеческой психики, начертанная не чернилами, а спинномозговой жидкостью и слезами. Её страницы пахнут не кровью и солёным ветром, а озоном после молнии, ударившей в самое нутро, и сырой землёй свежевырытой могилы для прежнего себя. Это трактат о том, как строится и рушится личность - процесс более жестокий и фундаментальный, чем любое сражение.
Краткое содержание здесь будет не синопсисом, а вскрытием трупа сюжета. Мальчик Торфинн, сын легендарного воина Торса, одержимый детской местью за убитого отца, превращается в идеальное орудие смерти в отряде своего врага, Аскеладда. Его жизнь - сплошная кинетическая энергия ненависти, воплощённая в вихре клинков. Но месть, будучи достигнута, оказывается полой. Не врага он убил в финале, а собственный смысл существования. То, что следует после, - не искупление, а экзистенциальный коллапс. Он становится рабом в буквальном смысле, но его настоящее рабство - это плен у призраков прошлого. Фраза «У меня нет врагов» - не мантра пацифизма, а диагноз: атрофия воли, паралич желания, клиническая смерть «Я». Его последующее путешествие в Винланд - не географическое, а онтологическое. Это мучительная, кровавая попытка слепить из глины отчаяния и памяти новую форму для своего существования, построить утопию не на земле, а в собственной израненной душе.
Анализ пути Торфинна - это картография распада и сборки личности. Его начальная стадия - чистейший шопенгауэровский нигилизм. Артур Шопенгауэр провозглашал, что мир - это манифестация слепой, бесцельной Воли к жизни, а страдание - её неотъемлемая часть. Единственный путь к прекращению страдания - отрицание этой Воли, аскетическое самоупразднение. Месть Торфинна и была его Волей, его всепоглощающим желанием. Убив Аскеладда, он не удовлетворил её, а исчерпал. Он совершил акт аскетического отрицания своей собственной, конкретной Воли. «После того как познание превратилось в квиетив воли, исчезает и реальный мир с его солнцами и млечными путями - и ничто», - писал Шопенгауэр. Именно в это «ничто» и падает Торфинн. Его рабство - не наказание, а закономерное состояние существа, чья Воля к чему-либо умерла. Он - ходячий ноль, отрицание в человеческом обличье.
Но природа не терпит вакуума, даже экзистенциального. На смену шопенгауэровскому отрицанию приходит камуанская пустота абсурда. Альбер Камю в «Мифе о Сизифе» описывает человека, столкнувшегося с безразличной, бессмысленной вселенной. Осознание абсурда - это разрыв между жаждой порядка, смысла и немым хаосом мира. Торфинн, лишённый своей навязчивой Воли-мести, оказывается именно в этой щели. Мир для него теряет не только ценность, но и вес. Он лёгок, как пепел, и столь же бесполезен. Однако Камю предлагает не самоубийство, а бунт - постоянное, стоическое утверждение своей свободы и создание смысла вопреки абсурду, в полном осознании его тщетности.
- «Бороться с вершиной - этого достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Нужно представлять себе Сизифа счастливым».
Построение Винланда и есть этот бунт. Но какой жестокий, негероический это бунт! Это не созидание из изобилия, а лепка из глины, замешанной на вине собственной вины и прахе сожжённых идентичностей. Торфинн не находит новый смысл; он выстраивает его, как каменную стену, каждый камень в которой - это сознательный отказ от прошлого, болезненное решение, принятое в ущерб собственной безопасности и покою. Его Винланд - хрупкий, обречённый на конфликты и, возможно, на крах. Он знает это. Знает, что мир жесток, что его утопия наивна, что враги придут не только с мечами, но и с его собственной тёмной природой. Но он строит. В этом и заключается его победа - не над миром, а над инерцией собственного небытия. Он выбирает быть Сизифом, катящим свой камень - общину, мечту, ответственность - в полном знании, что гора никуда не денется.
Настоящая битва, как сказано, происходит в лабиринте психики. Современная нейробиология говорит нам о феномене нарративной идентичности. Наше «Я» - не статичная сущность, а история, которую мы постоянно составляем и пересказываем себе, сплетая прошлый опыт, настоящее восприятие и будущие цели в связное повествование. Префронтальная кора - архитектор этого повествования. История Торфинна - это наглядная, болезненная иллюстрация краха одной нарративной идентичности («Я - мститель») и мучительного построения другой («Я - строитель»). Каждая травма, каждое убийство - это разрыв в нейронной сети его самости. Его путь к Винланду - это попытка нейропластичности в масштабе души, создания новых связей поверх старых, обугленных шрамов.
Философ Сёрен Кьеркегор, размышляя об отчаянии, утверждал: «Отчаяние - это болезнь в духе, в „я“, и может принимать три формы: отчаяние, не сознавая, что у тебя есть „я“; отчаяние, не желая быть собой; и отчаяние, желая быть собой». Торфинн проходит все три. Сначала он - само желание, не рефлексирующее о себе. Затем - раб, отчаянно не желающий быть собой-убийцей. И наконец, он вступает в фазу отчаяния, желая быть собой - новым, хрупким, несущим груз прошлого «Я». Его главный враг - не Кануте, не Флоки, а фантомная конечность его старой идентичности, которая болит, хотя её уже нет. Он сражается с призраком, которого сам же и породил.
Литературные тени здесь длинны и мрачны. Это «Преступление и наказание» Достоевского, где Раскольников пытается построить новую теорию жизни на костях старухи-процентщицы и разрушает собственную психику. Это «Моби Дик» Мелвилла, где погоня Ахава за китом - такая же всепоглощающая Воля, ведущая к ничто. В кинематографе - холодная, кибернетическая тоска «Бегущего по лезвию», где вопрос «А вы когда-нибудь подвергали сомнению свою реальность?» обретает плоть в борьбе репликантов за собственные, встроенные воспоминания. Торфинн - репликант своего прошлого, сражающийся за право иметь подлинные, а не навязанные местью воспоминания.
Итак, где же тут философия? Она - в каждом рубце на его теле, в каждой паузе между его словами. «Сага о Винланде» - это философский эксперимент, поставленный не в тиши кабинета, а на ветру Атлантики, удобренный навозом и кровью. Она показывает, что смысл - не находка, а постройка. Что идентичность - не дар, а приговор, который можно заменить лишь ценностью неимоверных страданий. Что враг - это не Другой, а твоё собственное вчерашнее «Я», сидящее у тебя на плечах и шепчущее тебе на ухо старые, простые истины ненависти.
Закончить выводом? Невозможно. Вывод - это смерть мысли.
Представьте семя, упавшее на каменистый, негостеприимный берег. Оно знает, что шансов прорасти - мизер. Что шторм смоет его, что почвы нет, что даже если даст росток, его может растоптать случайный прохожий. Но оно всё равно пускает крошечный, белый, невероятно хрупкий корешок. Не из надежды. Из упрямства самой жизни, из абсурдного бунта против своего же несуществования. Винланд Торфинна - это такой корешок. И единственный вопрос, который остаётся, преследуя, как тень:
Что страшнее - так и остаться семенем, застывшим в совершенной, неподвижной целостности, или дать этот росток, зная, что тебя почти наверняка ждёт гибель, и что эта гибель будет в тысячу раз мучительнее, чем небытие, которое ты добровольно покинул? Ответа нет. Есть только ветер с моря, запах сырой земли и тихий, нечеловеческий треск ломающейся скорлупы.