Глава 3. Нарушитель
Ужин не состоялся в восемь. Он состоялся в восемь сорок пять.
София пришла ровно в восемь. Не из-за нетерпения, а потому что пунктуальность была выгравирована в ее ДНК. Она сидела за столиком у перил, с которых открывался головокружительный вид на вечерний город, усыпанный алмазными огнями. На ней было строгое черное платье-футляр, его единственным украшением был серебряный гвоздик на лацкане. Она пила ледяную воду с ломтиком лайма и чувствовала себя дурочкой. Ее терпение, как тонкая нить, лопалась с каждой минутой. В 8:20 она уже собиралась уйти, написав в голове сухой смс о недопустимости такого отношения к партнерам.
В 8:45 он появился. Не смущенный, не запыхавшийся. Он просто материализовался у ее столика, будто всегда здесь был.
— Прости, — сказал он, и в этом не было ни капли извинения. Был факт. — Задержался. Техника подвела, пришлось разбираться самому.
Он не уточнил, что за техника. Он сел, скинул кожаную куртку на спинку стула и взглянул на нее. Его взгляд был таким же, как в кабинете — всевидящим и невыносимо прямым.
— Ты злишься, — констатировал он.
— Я ценю свое время, — холодно ответила София, отставляя бокал.
— И правильно делаешь. Но иногда лучшее, что можно сделать со временем — потратить его бездарно. Официант!
Он не стал спрашивать ее предпочтений. Заказал острый тайский сум, стейк с кровью и тяжелое каберне. Все то, чего она никогда не позволяла себе вечером — острое раздражало желудок, красное мясо было слишком тяжело, вино туманило разум.
— Я не буду это есть, — заявила она, когда официант скрылся.
— Будешь, — просто сказал Кирилл. — Хотя бы попробуешь. Иначе зачем ты здесь, София?
Этот вопрос повис в воздухе. Она не нашла на него ответа. Не для себя, не для него.
Он говорил. Громко, смеялся открыто и заразительно, рассказывал не о сделках и процентах, а о том, как в двадцать лет сбежал из университета на мотоцикле через всю страну, как чуть не утонул в Байкале, как впервые увидел ее проекты на выставке и подумал: «Боже, какая же она одинокая». Последнее заставило ее вздрогнуть.
— Не говорите ерунды, — отрезала она, но в голосе не было прежней стали.
— Я не говорю ерунду. Я говорю правду. Ты строишь идеальные миры для других, а сама живешь в стерильной банке. Не надоело?
Она хотела возразить. Хотела сказать, что ее жизнь — это воплощение порядка и успеха. Но суп том-ям, который она в конце концов попробовала из упрямства, обжег ей язык, разлился внутри жаркой волной. И этот жар был… приятен. Освобождающ. Словно что-то внутри начало таять против ее воли.
Так началось их странное противостояние. Второй ужин. Третий. Он продолжал нарушать все правила: опаздывал, выбирал шумные, не пафосные места, заказывал ей десерты, от которых она отказывалась дважды, а на третий съедала, закрыв глаза от наслаждения. Он задавал вопросы, которые заставляли ее краснеть и злиться: «Когда ты в последний раз плакала?», «Чего ты боишься больше всего?», «Почему твои волосы пахнут не парфюмом, а просто чистотой?».
А она… улыбалась. Впервые за годы. Сначала — натянуто, случайно. Потом — всё чаще. Она ловила себя на том, что в середине рабочего дня думает не о смете, а о его смехе. Это бесило. Это пугало. Это сводило с ума.
Однажды вечером, провожая ее до машины, он взял ее за запястье. Его пальцы были теплыми и твердыми. Пульс под его прикосновением забился бешено, дико, срывая все ритмы.
— Ты как лед, София, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по тонкой коже, под которой стучала жила. — Гладкий, красивый, неприступный. Но под ним — огонь. Я это чувствую. Он пытается прожечь тебя изнутри.
— Нет никакого огня, — выдохнула она, пытаясь высвободить руку. Ее голос дрогнул. Предательски. — Есть только здравый смысл и контроль. Того, чего вам, кажется, не достает.
Она пыталась быть резкой. Но звучало это жалко. Даже в ее собственных ушах.
Он не отпустил ее. Наоборот, шагнул ближе. Ночь была прохладной, но от него исходило тепло, как от печки.
— Лжешь, — прошептал он, и его губы почти коснулись ее уха. Дыхание обожгло кожу шеи, вызвав мурашки. — Ты вся дрожишь. И это не от холода.
В этот миг в ней что-то оборвалось. Та самая тонкая, натянутая струна терпения, рассудка, страха. Ее накрыла волна чистой, не рассуждающей ярости. На него. На себя. На этот порочный круг, в который он ее втянул.
Она резко обернулась и поцеловала его. Вернее, это была не поцелуй. Это была атака. Агрессивный, отчаянный натиск губами, попытка доказать, уничтожить, стереть эту наглую уверенность с его лица. Чтобы доказать раз и навсегда: это ничего не значит. Это просто биологический импульс. Ошибка, которую можно исправить.
Но его губы, которые должны были быть жесткими, оказались на удивление мягкими. Они не сопротивлялись ее ярости, а приняли ее, смягчили, превратили в нечто иное. Его руки обхватили ее лицо, пальцы вплелись в волосы, разрушив безупречную укладку. Он держал ее нежно, но с такой невероятной силой, что у нее перехватило дыхание. И мир, ее выстроенный, предсказуемый, безопасный мир, — рухнул.
Она оторвалась, тяжело дыша. Губы горели. Во всем теле звенела тревога, похожая на сирену.
— Довольно? — прошипела она, пытаясь вернуть себе хоть тень достоинства.
Кирилл смотрел на нее. Его глаза в свете уличного фонаря блестели. Не торжеством. Чем-то более глубоким. Голодом. И пониманием.
— Это только начало, София, — тихо сказал он. — Ты сама это знаешь.
Она не ответила. Резко повернулась, села в машину и уехала, не оглядываясь. Но весь путь домой она чувствовала вкус его губ на своих. И это был не вкус победы. Это был вкус падения. Свободного, страшного, необратимого падения.