Возвращение в пентхаус под покровом ночи было похоже на проникновение на вражескую территорию. Мы двигались в темноте, не включая свет, говорили шёпотом. Казалось, даже стены теперь имели уши. Но это чувство паранойи было полезным — оно держало нас в тонусе, не давая расслабиться ни на секунду.
Утро перед решающим днём началось с короткого, делового брифинга. За столом на кухне сидели мы, Максим, я, и по видео-связи — Батя, наш IT-гений, и немолодой, с умными глазами адвокат Максима, Лев Аркадьевич, которого он называл «последним человеком, которому можно верить в этом городе».
— Кирилл передал протокол в три часа ночи через условленный дроп, — доложил Батя своим спокойным, монотонным голосом. — Канал был чист, слежки не зафиксировано. Ответ получен час назад: «Материал принят. Ждём развития». Ожидают, что сегодня на встрече вы, Максим Игоревич, будете деморализованы и согласны на всё.
— Значит, клюнули, — кивнул Максим. Его лицо было бледным от недосыпа, но глаза горели холодным, сосредоточенным огнём. — Лев Аркадьевич, как наши «мины»?
— В полной боевой готовности, — старый адвокат поправил очки. — Все положения протокола составлены так, что при малейшем намёке на предоставление суду доказательств давления или недобросовестности одной из сторон, весь документ аннулируется, а виновная сторона берёт на себя все убытки и компенсации. Это абсолютно законно. Главное — предъявить доказательства до момента подписания итоговых документов. И сделать это публично.
— Свидетельства связи «Меркурия» со старыми делами отца готовы? — спросила я.
— Как и расшифровки переговоров Кирилла за последнюю неделю, где он, по нашему сценарию, вытягивает у них подтверждения их интереса к «слабостям» Максима и к старым «незавершённым делам», — ответил Батя. — Звучит как намёки, но для опытного уха — более чем достаточно.
План был прост и сложен одновременно. Нам нужно было провести два спектакля одновременно. Первый — для врага: Максим должен был сыграть сломленного, отчаявшегося человека, который вот-вот подпишет кабальное соглашение. Второй — для Семёна Игнатьевича и других почтенных партнёров: в самый кульминационный момент превратить церемонию подписания в трибуну для обвинения.
После брифинга началась подготовка к «спектаклю поражения». Максим надел костюм, который сидел на нём чуть мешковато (мы специально взяли размер больше), не стал бриться, оставив щетину. Он намеренно выглядел невыспавшимся и потрёпанным. Я же должна была появиться на пороге офиса Семёна Игнатьевича в самый драматичный момент — как «обиженная невеста», которая пришла устроить скандал и «последний раз попытаться его остановить». Это был риск — вывести меня на передовую. Но это добавляло правдоподобия всей истории краха.
— Ты уверена, что хочешь это делать? — в последний раз спросил Максим, уже стоя в прихожей. — Ты можешь остаться здесь, в безопасности. Всё будет работать и без твоего появления.
— Нет, — я покачала голову. — Они должны видеть, что их план по разобщению нас сработал. Что я пришла рушить твою последнюю надежду. Это завершит картину. И кроме того… — я взяла его за руку. — Я хочу быть там. Видеть их лица, когда всё рухнет. Рядом с тобой.
Он сжал мои пальцы и кивнул. Слова были уже лишними.
Мы выехали на разных машинах, с разницей в двадцать минут. Его путь лежал прямо в офис Семёна Игнатьевича в «Москва-Сити». Мой — в ближайшее кафе, где я должна была ждать сигнала от Эльзы.
Сигнал поступил через час. «Все в сборе. Начинают. Через 15 минут». Сердце заколотилось. Я выпила стакан ледяной воды, чтобы унять тошноту, вышла на улицу и села в поджидавшую машину.
Офис Семёна Игнатьевича располагался на одном из верхних этажей другой башни. Лифт поднимался медленно. Я смотрела на своё отражение в зеркальных стенах: строгое чёрное платье, бледное лицо, собранные волосы. Я выглядела как женщина, идущая на войну. Что, в общем-то, и было правдой.
Когда двери лифта открылись, меня встретил растерянный секретарь.
— Анна Васильевна? Вы… вас не ждали.
— Я знаю, — холодно сказала я. — Где они?
— В конференц-зале, но…
Я не стала слушать и пошла по знакомому коридору к массивным дверям из тёмного дерева. Из-за них доносились приглушённые голоса.
Я глубоко вдохнула, собрала всю свою храбрость, которая, казалось, испарилась, и распахнула двери.
Все обернулись. В длинной, залитой светом комнате за столом заседаний сидело человек десять. Во главе — Семён Игнатьевич, его лицо было серьёзным. Рядом с ним — его сын Дмитрий и пара незнакомых мне людей, вероятно, представители фонда. С другой стороны стола — Максим. Он сидел сгорбившись, перед ним лежала стопка документов. Рядом с ним — Лев Аркадьевич и… представитель «Меркурия». Мужчина лет пятидесяти, с гладким, ухоженным лицом и холодными, пустыми глазами. Арсений Громов. Тот самый.
— Анна? — произнёс Максим, сделав вид, что шокирован моим появлением. Его игра была безупречной: в его голосе звучали усталость, раздражение и боль. — Что ты здесь делаешь? Я же просил…
— Просил оставить тебя в покое, чтобы ты мог окончательно всё разрушить? — перебила я, делая шаг вперёд. Мой голос дрожал от «сдерживаемых эмоций». — Я не могу этого допустить. Не после всего, что было между нами. Ты подписываешь этот… этот акт капитуляции? — я указала на документы.
Громов смотрел на меня с лёгким, почти незаметным интересом, как учёный на внезапно появившийся интересный образец. Семён Игнатьевич нахмурился.
— Молодая женщина, это не место для выяснения личных отношений. Идёт деловая встреча.
— Это не личное! — «взмолилась» я, обращаясь к нему. — Это про него! Он губит себя! И всё из-за какой-то маниакальной идеи, что должен кому-то что-то доказать! Он не в себе!
Я видела, как по лицу Громова скользнула едва уловимая улыбка. Он видел, как его план работает. Максим «ломается» под давлением «несчастной любви».
— Анна, пожалуйста, уйди, — «надломленно» сказал Максим, опуская голову на руки. — Ты только всё портишь.
— Нет! Я не уйду, пока ты не увидишь правду! — я вытащила из сумки (это была часть плана) распечатку — не настоящие улики, а фальшивку, показывающую «сомнительные» финансовые схемы «Меркурия», которые мы подготовили для отвода глаз. — Посмотри, с кем ты имеешь дело! Они тебя используют!
Я швырнула листы на стол. Громов даже не взглянул на них. Его уверенность была непоколебимой.
— Юношеский максимализм, — с лёгкой усмешкой произнёс он, обращаясь к Семёну Игнатьевичу. — Жаль, что личные драмы вторгаются в серьёзный бизнес. Максим Игоревич, может, всё-таки успокоите вашу… спутницу? И мы продолжим.
Это был момент. Момент, когда они должны были почувствовать себя абсолютными победителями. Максим поднял на меня взгляд, и в его глазах, среди притворного отчаяния, я увидела искру — сигнал. Он медленно потянулся к перу, лежащему рядом с документами.
В зале замерли. Громов следил за его рукой, как кобра за мышью. Семён Игнатьевич смотрел с нарастающим неодобрением.
И в этот момент, когда перо было в сантиметре от бумаги, дверь конференц-зала снова открылась. Вошла Эльза. Безупречная, спокойная. В руках у неё был планшет.
— Прошу прощения за вторжение, — её голос прозвучал как удар хрустального колокольчика в гробовой тишине. — Господин Орлов, поступили срочные документы, требующие вашего немедленного внимания. Относительно… прошлых обязательств вашего отца.
Максим «замер», его рука дрогнула. Громов нахмурился.
— Что за несвоевременность? — произнёс он ледяным тоном. — Мы на пороге исторического соглашения.
— Именно поэтому это так срочно, — парировала Эльза, подходя к столу и включая планшет. — Я думаю, это будет интересно всем присутствующим. Особенно вам, господин Громов. Или, как вас знали ваши прежние партнёры… «Петрович»?
На экране планшета, который она повернула к залу, появилось увеличенное изображение старого группового фото. На нём были молодой Игорь Орлов, несколько мужчин и… молодой, но узнаваемый Арсений Громов, стоящий рядом с тем самым «Петровичем» из блокнота.
Воздух в комнате вымер. Громов побледнел, но сохранил самообладание.
— Старая фотография. Ничего не доказывает.
— Тогда, может, это? — спокойно сказал Максим, поднимаясь с кресла. Вся его поза, его голос, его взгляд изменились мгновенно. Из сломленного страдальца он превратился в прокурора. Он взял у Эльзы планшет, пролистал. На экране появились сканы страниц из блокнота отца с логотипом «Меркурия» и пометками «давление». А затем — расшифровка последнего разговора Кирилла, где голос, зашифрованный, но с характерными речевыми оборотами Громова, говорил: «…нужно, чтобы он подписал это в состоянии эмоционального краха. Как тогда с отцом. Тот же принцип».
В комнате воцарилась оглушительная тишина. Лицо Семёна Игнатьевича стало гранитным. Он медленно повернулся к Громову.
— Объясните.
Громов вскочил. Его холодная маска треснула, обнажив панику и злобу.
— Это провокация! Подлог! Вы хотите сорвать сделку!
— Нет, — тихо, но так, что было слышно каждое слово, сказал Максим. — Я хочу правосудия. За своих родителей. И я только что предоставил всем присутствующим достаточно оснований, чтобы считать предлагаемый протокол недействительным, а вашу компанию — недобросовестным партнёром, действующим в рамках преступного сговора.
Он подошёл к окну, за которым лежал весь город, и обернулся.
— Сделка с фондом, Семён Игнатьевич, может быть заключена. Но не с «Меркурием». И на моих условиях. А вас, господин Громов, ждёт разговор со следствием. Очень долгий разговор.
Спектакль был окончен. Правда вышла на свет. Ловушка, расставленная для нас, захлопнулась для тех, кто её поставил. И в центре этого урагана, среди шока, обвинений и нарастающего хаоса, мы с Максимом встретились взглядами. Без игры. Без притворства. Только мы, и тихая, оглушительная победа, пахнущая не триумфом, а горькой, тяжёлой правдой и началом новой, ещё более опасной битвы — юридической и публичной. Но эту битву мы теперь будем вести не в одиночку. Мы вытащили врага из тени. И весь мир теперь видел его настоящее лицо.
⏳ Если это путешествие во времени задело струны вашей души — не дайте ему кануть в Лету! Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите истории продолжиться. Каждый ваш отклик — это новая временная линия, которая ведёт к созданию следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/6772ca9a691f890eb6f5761e