Нотариус смотрел на меня с тем особенным выражением, которое появляется у людей, когда они знают больше, чем говорят.
– В наследственную массу входит квартира в Челябинске. Улица Молодогвардейцев, дом четырнадцать, квартира сорок один. Вы не знали о ней?
– Нет.
Три недели назад я похоронила отца. Под семьдесят ему было, сердце не выдержало. Я считала, что знаю о нём всё. Единственная дочь, гордость и опора – так он говорил. Мы созванивались каждый день, я приезжала к нему в Екатеринбург на каждые выходные, когда могла. После маминой смерти, пятнадцать лет назад, он остался один, и я старалась быть рядом.
А теперь выяснилось, что у него была квартира в другом городе. О которой он ни разу не упомянул.
Ключи я нашла вечером, разбирая его вещи. Связка с брелоком в виде медведя лежала в ящике письменного стола. На бирке – тот самый адрес, написанный его почерком.
***
Поезд до Челябинска шёл четыре часа. Я смотрела в окно на январские поля, серые и плоские, и пыталась найти объяснение. Может, инвестиция? Отец любил откладывать, копить, он же всю жизнь на заводе проработал, мог скопить на вторую квартиру. Но почему не сказал?
Я вспомнила его командировки. Раз в месяц, иногда чаще. «По работе, Верочка, ничего интересного». Он же был инженером, ездил на другие предприятия, консультировал. Так я думала.
И ещё я вспомнила свои дни рождения. Пятнадцатое марта. Каждый год, с тех пор как я стала взрослой, отец уезжал накануне и возвращался шестнадцатого или семнадцатого. «Срочная командировка, Верочка, не могу отказать. Отметим, когда вернусь». Мама сначала злилась, потом смирилась. А я привыкла праздновать без него. Вечером пятнадцатого он всегда звонил, поздравлял, обещал привезти подарок.
Мне сорок один год, и только теперь я задумалась: куда он ездил каждый год в мой день рождения?
Связка ключей с адресом жгла мне руки.
***
Дом оказался обычной девятиэтажкой из серого кирпича. Таких в Челябинске сотни. Квартира на пятом этаже, три окна на детскую площадку. Я поднялась по лестнице – лифт не работал – и остановилась у двери с номером сорок один.
Ключ повернулся легко. Замок смазанный, кто-то пользовался им регулярно.
Внутри пахло пылью и чем-то старым. Прихожая узкая, вешалка с одиноким плащом. Я узнала этот плащ – отец носил такой же, бежевый, с потёртыми рукавами. Или это был тот самый? Я потрогала ткань. Да, его. Тот самый запах – табак и мятные леденцы.
На тумбочке у зеркала лежали ключи от машины. Отец не водил. По крайней мере, при мне. Я положила ключи обратно.
Кухня маленькая, чистая. Холодильник выключен, пустой. На столе – солонка, перечница, салфетница с выцветшими салфетками. В шкафчике – две чашки, две тарелки, детский набор посуды с мишками. Я замерла. Детская посуда?
Комната – диван, шкаф, телевизор. Мужское жильё, ничего лишнего. На полке книги, в углу стопка газет. На подоконнике – засохший цветок в горшке. Кто-то о нём заботился, но потом перестал. Обычная квартира одинокого человека.
Но детская посуда не давала мне покоя.
А потом я открыла вторую дверь.
Детская.
Я застыла на пороге. Розовые обои с жирафами. Кровать с бортиками, на ней потёртое покрывало с зайцами. Столик с карандашами в стакане. На стене – полка с игрушками: куклы, плюшевые звери, книжки с картинками. Всё покрыто тонким слоем пыли, но аккуратно расставлено. Будто кто-то каждый месяц приходил, протирал, поправлял и уходил.
Комната ребёнка. Маленькой девочки.
Я шагнула внутрь. На столике лежали детские рисунки. Я взяла один. Дом, дерево, солнце с лучами-палочками. И две фигурки – большая и маленькая. «Я и папа» – неровными буквами внизу.
На стене, над кроватью, висела фотография в рамке. Я подошла ближе.
Мой отец. Моложе, чем я его помнила, может, лет пятьдесят. Он держал на руках девочку лет пяти, светловолосую, в розовом платье. Она обнимала его за шею и смеялась. Отец тоже улыбался – так, как я никогда не видела. Без морщин на лбу, без привычной озабоченности. Счастливый. Бесконечно, безоглядно счастливый.
Рядом с этой фотографией висела другая. Та же девочка, но помладше – года три, может. Сидит на качелях, ноги болтаются, глаза щурятся от солнца. И третья – с плюшевым зайцем, прижатым к груди.
Я села на край кровати. Пружины скрипнули.
У моего отца был ребёнок. Другой ребёнок. Девочка.
Я провела рукой по покрывалу. Ткань выцвела, но была чистой. Отец стирал его? Все эти годы?
Кто она? Где она сейчас?
***
Я сидела в детской, не зная, сколько прошло времени. Может, час. Может, больше. В голове не укладывалось. Двадцать четыре года – с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, – отец ездил сюда. Сюда, к этому ребёнку. И молчал.
Я осмотрела комнату внимательнее. Игрушки были для маленькой девочки, пять-шесть лет. Книжки – «Айболит», «Мойдодыр», сказки Андерсена с картинками. Одежда в шкафчике – платья, колготки, туфельки. Размер на ребёнка лет шести.
Ничего для девочки постарше. Никаких следов того, что ребёнок рос. Ни школьных учебников, ни подростковых постеров. Только это – комната для пятилетней.
Я открыла ящик столика. Внутри – альбом для рисования, цветные карандаши, пачка фломастеров. И маленький блокнот в розовой обложке. Я раскрыла его.
Это был дневник отца. Не дневник девочки – почерк взрослый, его почерк.
«12 марта 2008. Настя снова в больнице. Врачи говорят, что надежды мало. Я не верю. Не могу поверить.»
«15 марта 2008. День рождения. Ей шесть. Принёс торт в палату. Она улыбалась, но глаза усталые. Надела платье, которое я привёз. Розовое, с бантом. Задула свечи. Загадала желание. Не сказала какое.»
«23 апреля 2008. Всё.»
Больше записей не было.
Я закрыла блокнот. Руки дрожали.
А потом я увидела календарь.
Он висел на стене у окна, старый перекидной календарь с котятами на обложке. На нескольких страницах были обведены даты. Красным фломастером, жирными кругами.
Я подошла и стала листать.
Пятнадцатое марта. Пятнадцатое марта. Пятнадцатое марта.
Все обведённые даты – пятнадцатое марта.
Мой день рождения.
Я прислонилась к стене. В висках стучало.
Каждый год он уезжал в мой день рождения. Сюда. К ней.
***
Стук в дверь вывел меня из оцепенения.
Я вышла из детской, прошла через комнату, открыла.
На пороге стоял мужчина за пятьдесят. Невысокий, полноватый, в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Лицо помятое, добродушное. Голос, когда он заговорил, оказался низким, с хрипотцой.
– Извините, что беспокою. Я сосед, из сорок второй. – Он кивнул на дверь напротив. – Увидел свет, подумал – может, опять трубы прорвало. А вы, значит, от Андрея Павловича?
Я смотрела на него и не могла найти слов.
– Вы ведь его дочь? – Он всматривался в моё лицо. – Похожи. Очень похожи.
– Откуда вы знаете?
– Он рассказывал. Не всё, конечно. Но про дочь в Екатеринбурге – рассказывал. Гордился.
Я стояла в дверном проёме, и что-то в моей груди сжималось всё сильнее.
– Меня Геннадием зовут, – сказал сосед. – Геннадий Фёдорович. Я двадцать с лишним лет тут живу, напротив. Может, зайдёте чаю? Я вам расскажу. Про Андрея Павловича. Про всё.
Я кивнула.
***
Квартира Геннадия пахла табаком и варёной картошкой. Он усадил меня на диван, поставил чайник, долго звенел чашками.
– Значит, он не рассказывал, – сказал Геннадий, садясь напротив. – Я так и думал.
– Не рассказывал что?
Геннадий вздохнул. Потёр ладонью подбородок.
– Про Настю.
Это имя упало между нами как камень.
– Кто такая Настя?
Геннадий посмотрел на меня. В его глазах была жалость. И что-то ещё – облегчение, будто он много лет ждал, когда сможет это рассказать.
– У вашего отца была ещё одна дочь. Настя. Она родилась пятнадцатого марта. Как и вы.
Я не могла дышать.
– Её мать – Галина – работала с Андреем Павловичем на конференции в две тысячи первом, кажется. Короткий роман. Галина потом узнала, что он женат, хотела уйти. Но когда узнала, что беременна – решила рожать. Андрей Павлович предлагал деньги, помощь. Она отказалась. Гордая была.
Геннадий замолчал, налил чай в чашки.
– А потом Галина умерла. Родами. Ребёнок выжил, а мать – нет. Андрей Павлович забрал девочку. Оформил опеку, купил эту квартиру. И стал сюда приезжать.
– А его жена? Моя мать?
– Не знаю. Может, знала. Может, нет. Он не говорил.
Я сжала руками чашку. Горячая, обожгла ладони. Мне было всё равно.
– Где сейчас эта девочка? Настя. Ей ведь должно быть двадцать три.
Геннадий покачал головой.
– Лейкемия. Ей было шесть, когда она умерла. Две тысячи восьмой год.
Мир качнулся.
– Восемнадцать лет назад, – сказала я.
– Да. Восемнадцать лет.
– Но он продолжал ездить. Сюда. Каждый месяц.
Геннадий кивнул.
– Не мог отпустить. Приезжал, сидел в её комнате. Иногда целый день. Ничего не трогал. Пыль вытирал, игрушки протирал. Потом уезжал.
– В мой день рождения.
– Да.
– Каждый год.
– Каждый год. Пятнадцатого марта. Её день рождения и ваш. Он говорил – не может в этот день быть там, с вами. Потому что тогда всё выплывет, вы увидите по его лицу. А здесь он мог горевать. Один.
Я поставила чашку на стол. Руки дрожали.
– Он выбирал её. Мёртвую. Вместо меня. Живой.
Геннадий молчал.
– Двадцать четыре года он врал мне. Уезжал в мой день рождения. К ней. А я сидела одна и думала – почему папа всегда в командировке.
Слёзы текли по щекам. Я не замечала.
***
– Он вас любил, – сказал Геннадий тихо. – Очень любил. Я видел, как он говорил о вас. Гордился каждым вашим шагом. Звонил после каждой поездки к вам, рассказывал.
– Любил, но врал.
– Да. Врал. Но не от нелюбви.
Я встала, подошла к окну. За окном темнело, январский вечер опускался на город.
– Я помню, – продолжил он, – как он сидел вот тут, в этой комнате, после её смерти. Пришёл ко мне, попросил водки. Выпил стакан, не закусывая. Сидел молча. Потом сказал: «У меня две дочери, Гена. Одна умерла. Другая никогда не узнает, что у неё была сестра. И я не знаю, что хуже».
Я обернулась.
– Он так сказал?
– Так и сказал. Слово в слово помню. Человек не забывает такие вещи.
– И что вы ответили?
– Ничего. Что тут скажешь?
Я снова отвернулась к окну.
– Он виноват перед Настиной матерью. Перед самой Настей. Перед моей матерью. Передо мной. Двадцать четыре года лжи – это вся моя взрослая жизнь.
Геннадий не возражал.
– Но он не был плохим человеком, – сказал он. – Я видел его с Настей. Пока она была жива. Обычный любящий отец. Играл с ней, читал книжки. Когда она заболела – почти поселился тут. Держал её за руку до последнего.
Я повернулась.
– А потом семнадцать лет приезжал в пустую квартиру.
– Да. Семнадцать лет.
Я представила его – моего отца, уже немолодого, как он сидит в детской среди игрушек. Один. День за днём, год за годом. Комната, где время остановилось. Девочка, которая никогда не вырастет.
– Почему он не сказал мне?
– Боялся, наверное. Что вы возненавидите. Что не простите.
– Я и не прощаю.
– Это ваше право.
Мы молчали. Чай в чашках остыл.
– Он просил вам передать, – сказал Геннадий. – Если вы когда-нибудь приедете. Просил сказать, что жалеет.
– О чём?
– Обо всём. О том, что выбирал. О том, что молчал. О том, что не смог быть двумя людьми одновременно.
Я вытерла щёки.
– Спасибо, что рассказали.
Геннадий кивнул.
***
Я вернулась в квартиру отца. В квартиру сорок один.
Зажгла свет в детской. Села на кровать.
На полке сидел плюшевый заяц. Серый, с оторванным ухом. Я взяла его в руки. Мех стёрся, один глаз болтался на ниточке. На боку – маленькая заплатка, пришитая криво, неумелыми мужскими стежками. Отец зашивал?
На фотографии девочка прижимала этого зайца к груди. Не расставалась с ним. До последнего дня.
Я прижала зайца к груди. От него пахло пылью и чем-то сладким – может, духами маленькой девочки, въевшимися в ткань много лет назад.
Сестра. У меня была сестра. Почти двадцать четыре года назад она родилась в тот же день, что и я. Шесть лет она жила на свете. Любила этого зайца. Любила нашего отца.
А я ничего не знала.
Календарь на стене смотрел на меня обведёнными датами. Пятнадцатое марта. Пятнадцатое марта. Пятнадцатое марта.
Двадцать четыре года отец разрывался между двумя дочерьми. Одна – живая, которая ждала. Другая – мёртвая, которая не отпускала.
Он выбирал её. Каждый год, в наш общий день рождения, он выбирал ту, которой больше нет. Потому что живая может простить. А мёртвую уже не попросишь прощения.
Я смотрела на фотографию на стене. Отец и девочка. Счастливые. Я никогда не видела его таким.
Может, он и со мной был таким – когда мне было пять? Я не помнила. Слишком давно.
Я не могла его простить. За ложь, за двойную жизнь, за каждый день рождения без него. Но я больше не могла и ненавидеть. Он любил двух дочерей. Одну потерял. Другую – берёг от правды, которая могла её разрушить.
Он ошибся. Во всём ошибся. Но он не был чудовищем.
Заяц в моих руках пах пылью и чем-то забытым. Детством, которого у меня не было. Сестрой, которую я никогда не встречу.
– Привет, Настя, – сказала я вслух.
Тишина. Только январский ветер шуршал за окном.
Я сидела в комнате мёртвой сестры и плакала – о ней, об отце, о себе. О семье, которой не было. О любви, которая всё равно была – изломанная, лживая, невозможная.
Но была.
***
Через три дня я уехала обратно в Екатеринбург. Квартиру решила не продавать. Пока не решила.
На полке в моей комнате теперь стоит плюшевый заяц с оторванным ухом. Иногда я смотрю на него и думаю о девочке, которая его любила. О сестре, которой не было в моей жизни. О дочери, которой не стало.
Пятнадцатое марта скоро. Мой день рождения.
В этом году я не буду ждать звонка от отца. Не буду обижаться, что он снова в командировке.
В этом году я просто зажгу свечу. Две свечи.
Одну – за себя.
Другую – за сестру.