В детстве, если мне не изменяет память, я не играл в театр.
Мои скромные попытки прочесть «стихи» на елке или на каком-либо другом торжестве вызывали у меня скованность конечностей, сухость во рту и неожиданные провалы в памяти уже на третьей строке.
Кинематографом же я увлекался самозабвенно и умудрялся мальчишкой смотреть одну и ту же картину по три-четыре сеанса подряд… А вот юношеской моей любовью неожиданно стал Театр сатиры и находившийся через дорогу от него Театр оперетты. Я не пропускал ни одной новой постановки в этих театрах, знал фамилии, имена и отчества всех актеров, копировал их манеру говорить, жестикулировать и двигаться. Я распевал арии из оперетт за Сильву и Эдвина, за Марицу и Тассилу одновременно. Я слегка картавил, как Хенкин, говорил нараспев под Ярона, пользовался четким речевым ритмом Кара-Дмитриева, лихо пророкатывал букву «р», как Аникеев…
И вот, когда в клубе при нашем жакте был создан драмкружок, кто-то из соседей, утомленных моими «спектаклями», посоветовал мне записаться в него. К сожалению, память не сохранила названия одноактного водевиля, в котором я исполнял роль обманутого мужа, уже немолодого человека. Мне было четырнадцать лет. Публика в зале весело смеялась, и я тоже давился от смеха – теперь я знаю, что актер на сцене сам над собой смеяться не должен.
Увлечение драматической самодеятельностью началось бурно и заполнило все мое свободное время.