Клава сидела на кухне, держа в руке чашку, но пить она не хотела. Мысли гудели, как улей, и все они были об одном — о Валерке, о том, что он ей вчера выложил, и о маминых словах, которые впивались в сознание острее любой иголки.
Мать, Анна Петровна, стояла у плиты, с силой помешивая что-то в кастрюле. Её спина, всегда прямая, сейчас выражала упрямство и гнев.
— И чего ты уставилась в чашку? — резко начала она, не оборачиваясь. — Опять думаешь, как жизнь свою на корню загубить? Подать на развод, с двумя дитятями на руках… Ума палата.
— Мам, я же сказала, что решила, — твёрдо произнесла Клава. — Терпеть больше не могу. Это не жизнь...
Анна Петровна швырнула ложку в раковину, где она звякнула. Повернулась, уперев руки в бока. Лицо её, когда-то красивое, а теперь изрезанное морщинами забот, было искажено горькой усмешкой.
— Не жизнь? А что, по-твоему, будет потом, когда ты одна останешься? С двумя детьми, с клеймом разведёнки? Ты думаешь, мужики к тебе очередь выстроятся? Да никто на тебя, с обузой такой, и смотреть не захочет! Все еле-еле своих тянут, а ты с двумя чужими отпрысками никому не нужна будешь.
— Они не чужие, они мои! — голос Клавы дрогнул от обиды. — И они не обуза. Я работать могу, сама их вытяну.
— Вытянешь, — фыркнула мать. — В три смены пахать будешь, а дети расти, как трава сорная. А Валерка твой… Ну, гульнул мужик, что такого? Это ж не причина семью рушить. Все мужики гуляют, кто открыто, кто лучше скрывается. Надо было умнее быть, закрывать глаза, да семейный очаг беречь. Не смогла удержать — твои проблемы. Теперь хочешь и детей без отца оставить, и себя закопать заживо.
Клаве стало душно. Она вспомнила вчерашний вечер. Валерка, воняющий перегаром и женским парфюмом, сидел на стуле и ухмылялся пьяной, самодовольной ухмылкой.
— Ты думаешь, ты у меня одна? — бубнил он, еле ворочая языком. — Жена-то ты, конечно, законная… А Надька с пятого этажа… ого-го. И не она одна. Я, Клавдия, мужик востребованный. Женщины ко мне липнут. А ты… ты как сухарь, засохла вся в своих пелёнках да кашках.
Она слушала, и внутри всё каменело. Это не было неожиданностью. Шестое чувство, странности в его поведении, задержки на работе, которые стали системой — всё это складывалось в отвратительную мозаику. Но чтобы вот так, в лоб, с такой похабной откровенностью… Это было уже за гранью. И самое главное — не Надька с пятого этажа была проблемой. Проблемой была Светка, его «официальная», как он ляпнул, любовница. С ней, как выяснилось, у них уже третий год. И пока Клава водила трёхлетнюю Лиду по врачам с бесконечными отитами и не спала ночами с маленьким Стёпой, который мучился коликами, её муж завел вторую семью на стороне. И, видимо, не только вторую.
— И чего молчишь? — продолжал материться Валера. — Рожа, как у индейца. Прими, как есть. Дом есть, деньги приношу… Чего тебе ещё? Любви? Романтики? В сказках это всё, дура.
Она не кричала. Встала и сказала очень тихо, но так, что даже его пьяный мозг, кажется, уловил:
— Завтра же ухожу к маме с детьми и подаю на развод.
Утром он проспался. Встал помятый, бледный, с трясущимися руками. Застал её в спальне, упаковавшую в большую сумку детские вещи. Лида испуганно сжимала в углу плюшевого зайца, чувствуя напряжение.
— Клава… солнышко… — начал он сиплым голосом, пытаясь обнять её за плечи. — Чё это ты? Я вчера… Я же не помню ничего. Наговорил, наверное, с три короба? Не слушай ты меня, пьяного идиота…
Она резко вывернулась из-под его руки.
— Помнишь или нет, не важно. Важно, что это правда. Я всё знаю про Свету... и про других. Довольно.
Его лицо исказилось. Испуг сменился раздражением.
— Да что ты разнюнилась? Все так живут! Ну, есть у меня баба на стороне. И что? Тебе-то от этого хуже не стало! Я тебя не бью, не пью запоями… Машину вон купили, дачу снимаем летом. Чего тебе, в самом деле, не хватает? Любви, что ли? Да она, милая, после двух детей и пяти лет брака у любой пары выдыхается! Ты думаешь, другие лучше живут? Да они так же по чужим постелям шляются, только жёны помалкивают и пользуются тем, что есть!
Этот монолог добил её окончательно. Не его пьяные признания, а это трезвое, циничное оправдание. Это была его истинная позиция. И мама, оказывается, мыслила так же.
— Мама, он не просто гульнул, — пыталась объяснить Клава теперь уже матери. — У него трёхлетний роман на стороне. И это, как выяснилось, не всё. Он считает это нормой. Считает, что я должна быть благодарна, что он мне крышу над головой предоставляет, а сам может спать с кем угодно! Я так не могу.
— Терпи! — безапелляционно заявила Анна Петровна. — Молодая ещё, глупая. Вон я твоего отца тридцать лет терпела. И что? Свою квартиру получила, тебя вырастила, пенсия теперь есть. А вы все с вашими «любвями», с «достоинством»… Жизнь не кино, дочка, а выживание. А с двумя детьми на руках и разводом за плечами ты не выживешь. Вас таких, брошенных, уйма по помойкам жизни шляется. Шансов у тебя ноль. Ноль, ты поняла?
— Мне двадцать семь, мама! — вырвалось у Клавы, и она впервые за весь разговор повысила голос. — Двадцать семь! Не девяносто! Я что, должна из-за твоего страха всю оставшуюся жизнь терпеть? Чтобы дети росли, глядя на родителей, которые друг друга ненавидят? Чтобы сын думал, что так можно с женщинами, а дочь, что нужно терпеть?
— Вырастут, спасибо скажут, что отец был в доме, а не какой-то алкаш-сожитель будет их по башке бить! — крикнула в ответ Анна Петровна. — А ты… Ты обречена. Повторяю: разведёнка с прицепом. Тебе только опустившиеся неудачники на одну ночь будут попадаться да хамы, которые последнее с тебя стрясут. Нормальный мужик на тебя и смотреть не станет.
Диалог ходил по кругу, становясь всё более жестоким и бесплодным. Клава чувствовала, как её решимость, такая твёрдая утром, начинает размываться этим ядовитым потоком «правды жизни». А что, если мама права? Что если за порогом этого брака, кроме одиночества, бедности и осуждения, ничего нет? Она выглянула в дверь. В комнате на старом мамином диване спали, прижавшись друг к другу, Лида и Стёпа. Дочка во сне всхлипывала.
Клава сжала кулаки. Нет. Нет, она не может позволить, чтобы они росли в атмосфере лжи и унижении. Даже если за этим последует тяжелая жизнь.
Муж звонил каждый день. Сначала уговаривал, давал пустые обещания, потом злился, переходил на оскорбления.
— Думаешь, лучше без меня будет? Алименты платить я не собираюсь, — шипел он в трубку. — И детей… детей я у тебя отберу! Ты же работать не сможешь нормально, жить негде! Опека придёт, и всё, вернут папочке!
Она молчала, стискивая зубы, чтобы не расплакаться от бессилия и страха. Он бил в самые больные места. Жильё было его, с работой сложно — до декрета она была секретарем в небольшой фирме, но место, конечно, уже заняли. Деньги, которые она откладывала «на чёрный день», таяли с катастрофической скоростью.
Мама, видя её мучения, лишь качала головой.
— Я же говорила. А дети… Детям с отцом лучше будут. Он хоть деньги приносит.
— Ни за что! — выдыхала Клава. — Он их не любит. Он их как мебель воспринимает.
Она пошла к юристу, женщине лет пятидесяти. Та, выслушав, вздохнула.
— Сложно, но не безнадёжно. Да, квартира его. Но вы имеете право на долю, так как платежи на ипотеку шли из общего бюджета. Нужно собирать чеки, выписки. Дети, конечно, останутся с вами, если не докажет, что вы — абсолютно неадекватная мать. Алименты он будет платить. Неохотно, с задержками, но будет. Главное — не верить его запугиваниям.
Эти слова стали глотком воздуха. Была хоть какая-то опора, план. Клава начала действовать. Искала удалённую работу, нашла-таки подработку ведения учёта для мелкого интернет-магазина. Платили копейки, но хоть что-то.
Подала на развод. Валера, получив извещение, пришёл к маминой квартире и устроил сцену под дверью, кричал, что она «сумасшедшая шлендра», которая «развалила семью». Соседи выглядывали, а Анна Петровна, багровая от стыда, пыталась его утихомирить. Клава не вышла. Сидела внутри, обняв детей.
Суд был унизительным и тяжёлым. Валера и его адвокат пытались представить её истеричной, неспособной обеспечить детей, намекали на её «склонность к депрессии». Но судья, пожилая женщина с внимательными глазами, видимо, уже навидалась такого. Когда Валеа, отвечая на вопрос о своём отношении к детям, сказал: «Я их содержу, что ещё надо?», её лицо стало непроницаемым. Алименты назначили, право на часть выплаченного за ипотеку признали. Валере оставили квартиру, но обязали выплатить жене компенсацию. Это была не победа, но Клава чувствовала, что впервые за долгие месяцы может дышать полной грудью.
Жить у мамы стало невыносимо. Каждый её вздох, молчаливое осуждение, каждый разговор по телефону с подругами, где сквозь стену доносилось «Да, развелась, не послушала… Теперь мыкается…», впивались, как занозы. Клава понимала, что надо уходить. На компенсацию от бывшего мужа и крохи от подработки она сняла крошечную однушку на окраине города. Когда она везла туда свои и детские сумки, Анна Петровна стояла в дверях, строгая и неумолимая.
— Дура, ты Клавка. Смотри, не звони потом, когда дети болеть начнут или деньги кончатся. Я тебя предупреждала.
— Прощай, мама, — тихо сказала Клава и закрыла за собой дверь.
Первые месяцы новой жизни были особенно тяжелы. Деньги таяли, работа отнимала все силы, дети, сбитые с толку переездами и напряжением между взрослыми, постоянно болели и капризничали. Клава падала с ног от усталости. По ночам её душили приступы паники: а что, если мама права? Что если эта бесконечная борьба — и есть вся её оставшаяся жизнь? Одиночество, бедность, вечное ощущение, что ты не справляешься. Мысли о том, чтобы позвонить Валере и согласиться на какие угодно условия, лишь бы вернуть хоть какую-то стабильность, были навязчивыми и страшными.
Но были и крошечные победы. Она поставила в комнате два книжных стеллажа, отгородив ими детский уголок. Получилось уютно. Лида пошла в сад и наконец-то перестала постоянно плакать по утрам, ей там нравилось. Стёпа сделал первые шаги, держась за край дивана, и заливисто смеялся. Клава нашла ещё одну подработку — помогала разбирать документы знакомой юристки. Денег прибавилось не сильно, но появилось чувство, что она не просто плывёт по течению, а гребёт, из последних сил, но гребёт.
Однажды в поликлинике, где она сидела с температурящим Стёпой, к ней подсела женщина лет сорока с доброй улыбкой.
— Я вижу вас часто тут, — сказала она. — Сама с двумя детьми. Старший в школе уже.
Они разговорились. Женщину звали Ирина. Она работала медсестрой и уже семь лет как развелась. История была до боли знакомой — муж, водка, гулянки, побои. И такие же страшилки от родни про конченную жизнь. Сейчас Ирина жила с детьми, купила маленькую квартиру, стала старшей медсёстрой. Жизнь по прежнему была не сахар, но терпимо.
— А мужчина не появился? — осторожно спросила Клава.
Ирина усмехнулась.
— Были попытки. Кто-то сразу сбегал, узнав про детей. Кто-то пытался сесть на шею. Один, кажется, нормальный попался, да сам оказался с таким багажом, что мне его было жалко. Сейчас не ищу. Живу, детей воспитываю. Не скажу, что счастлива каждый день, но… спокойна. А это дорогого стоит. А ты не слушай никого, кто говорит, что дети обуза. Это они сами себе обуза, со своим убогим мышлением.
Эта встреча стала переломной. Клава поняла, что она не одна. Что есть целый мир женщин, которые прошли через подобное, выстояли и не сломались. Они не стали принцессами в новых замках, но они обрели что-то более важное — самоуважение.
Прошло два года. Жизнь вошла в новую, нелёгкую, но устойчивую колею. Клава встала на ноги, устроилась на постоянную удалённую работу в фирму побольше. Денег хватало на жизнь, на скромный отдых, на кружок рисования для Лиды. С бывшим мужем отношения были сугубо деловыми: он исправно, хотя и с ворчанием, переводил алименты, забирал детей раз в две недели на выходные. Клава видела, что для него это формальность. Дети возвращались тихие и немного растерянные.
С мамой они почти не общались. Изредка Анна Петровна звонила, спрашивала о внуках сухим, официальным тоном, будто отчитывала подчинённого. В её голосе всё ещё звучало невысказанное «я же предупреждала». Клава не спорила больше. Она просто жила.
А потом появился Сергей. Они познакомились на курсах по повышению компьютерной грамотности, куда Клава пошла, чтобы подтянуть навыки для работы. Он был преподавателем, на десять лет её старше, спокойный, с мягким взглядом. Разговорились в перерыве, узнали, что оба любят старые, добрые детективы и ненавидят раннее утро. Сергей был тоже разведён, но детей у него не было — брак оказался недолгим и бесплодным. Он не лез с расспросами, не сыпал комплиментами, просто был… внимательным. Слушал. Помог донести книги до машины после занятий.
Когда курсы закончились, он осторожно спросил, не хочет ли она как-нибудь сходить в кино. Клава замерла. Внутри всё сжалось от старого страха. Сейчас. Сейчас он узнает про детей и всё закончится.
— Сергей, я… у меня двое детей, — выпалила она, глядя в пол. — Маленьких. Я разведена.
Он помолчал.
— Я знаю, — сказал наконец. — Ты на втором занятии, когда мы обсуждали расписание, говорила, что надо забрать дочку из сада к шести.
Она подняла на него глаза, поражённая.
— И… и это тебя не смущает?т Ты не считаешь их обузой?
Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Клава, мне сорок два. Я не мальчик, ищущий лёгких путей. У меня за плечами неудавшийся брак. Дети… Дети — это не «обуза», а часть жизни. Твоей жизни. Если я приглашаю тебя, то приглашаю всю. Со всеми частями.
Это было так непохоже на всё, что она слышала раньше. Не было пафоса, не было обещаний. Было просто признание факта и уважение к её реальности.
Они начали встречаться. Осторожно, неспешно. Сергей не пытался ворваться в жизнь её детей с подарками и громкими заявлениями. Сначала он просто привозил ей домой пиццу, когда она приходила с работы без сил, и они разговаривали на кухне, пока дети спали. Потом как-то раз Лида вышла попить воды и, увидев его, смущённо спряталась за дверью. Сергей спокойно сказал: «Привет, Лида. Я Сергей. Твоя мама говорила, ты здорово рисуешь». Через месяц он играл с ней и Стёпой на полу в машинки и куклы, и детский смех в квартире звучал как-то по-новому.
Клава смотрела на них и чувствовала, как внутри оттаивает замёрзший кусок. Она не строила иллюзий. Она знала, что это — только начало, что всё может измениться, что трудности ещё будут. Но сам факт того, что рядом появился человек, который видел в ней не «разведёнку с прицепом», а просто женщину по имени Клава, с которой интересно и которой он готов дарить своё время и внимание, перечёркивал все мамины пророчества.
Они не спешили жить вместе. Сергей говорил: «Всему своё время. Пусть дети привыкнут. И мы привыкнем». Он помогал по хозяйству, чинил краны, мог засидеться с ней за разговором до полуночи. В его присутствии она перестала чувствовать себя загнанной лошадью, которая тянет непосильный воз. Появилось ощущение плеча. Партнёрства.
Как-то весенним вечером, провожая её до дома после совместного похода в магазин, Сергей взял её за руку.
— Я не обещаю тебя озолотить, Клав, — сказал он серьёзно. — И не обещаю, что всегда будет легко. Но я обещаю быть рядом. И с детьми твоми тоже. Если ты позволишь.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств. В этот момент из подъезда вышла соседка, баба Тоня, вечно всем недовольная старуха. Увидев их, она ехидно хмыкнула.
— О, Клавдия, жениха завела? — просипела она. — Только смотри, не прогадай опять. С двумя-то детьми замуж за кого угодно согласишься.
Клава замерла. Старая, знакомая боль и стыд кольнули где-то глубоко. Но потом она посмотрела на спокойное лицо Сергея, почувствовала тепло его руки, вспомнила смех детей за сегодняшним ужином. И она выпрямилась.
— Баба Тоня, — сказала она чётко, глядя соседке прямо в глаза. — Моя личная жизнь — это моё личное дело. А детей я родила для счастья, а не для того, чтобы за них перед кем-то оправдываться. Всего доброго.
Она повернулась и вошла в подъезд, ведя за руку Сергея. Дверь закрылась, оставляя за спиной удивлённое ворчание. В лифте Сергей молча обнял её за плечи и прижал к себе. Она прижалась лбом к его груди, слушая спокойный стук сердца. Страшные слова матери, казалось, навсегда остались там, снаружи, в том мире, где женщина с детьми — это приговор, а не начало новой истории. Её история только писалась. И в ней уже не было места для чужих страхов.