Дождь барабанил по жестяной крыше так громко, что казалось, будто наверху марширует армия оловянных солдатиков. Но здесь, внутри, под стропилами сталинской пятиэтажки, было сухо и пахло той особенной, сладковатой пылью, которой пахнет только время.
Наш чердак был чем-то вроде музея потерянных вещей. Жильцы менялись, уезжали, умирали, а их скарб оседал здесь слоями, как геологические породы. Сломанные лыжи, чемоданы с ржавыми замками, стопки журналов «Наука и жизнь», пустые птичьи клетки. Для нас — Димки, Лёхи, Сани и меня — это было лучшее место, чтобы переждать осеннюю непогоду.
— Смотрите, что нарыл! — Лёха вынырнул из-за горы старых оконных рам, чихая и отряхиваясь. В руках он держал общую тетрадь в дерматиновой обложке. — Реально древность. Семидесятые!
Мы сгрудились вокруг, подсвечивая страницы фонариками смартфонов. Это был дневник. Почерк был аккуратный, с завитушками, чернила местами выцвели до бледно-фиолетового.
— «14 октября 1974 года», — прочитал Саня вслух. — «Снова сидели на Верхотуре. Валерка притащил гитару, пели Битлов, пока баба Нюра снизу не начала стучать шваброй в потолок...»
— «Верхотура» — это они чердак так называли? — хмыкнул Димка, настраивая фотоаппарат. Он всегда таскал его с собой, мечтая стать крутым фотографом.
Мы читали, смеялись, узнавая в записях неизвестного парня (он нигде не подписался) самих себя. Они так же прогуливали здесь уроки, так же прятали сигареты, так же обсуждали девчонок.
Но ближе к середине тетради тон записей изменился.
«12 ноября. Сегодня снова было это чувство. Кажется, что за старьём в дальнем углу кто-то стоит. Пробовал всматриваться, резко оборачиваться, но там никого не было. Подходил туда, смотрел, нет ли следов на пыли — нет, не было. Ребятам ничего не стал говорить. Точно засмеют».
— Ого, пошла мистика, — усмехнулся Лёха. — А пацан-то с фантазией.
Саня перелистнул несколько страниц. Почерк стал более рваным, нервным.
«20 ноября. Я больше не могу там находиться. Оно смотрит. Я не вижу, кто, не вижу глаз, но чувствую взгляд. Тяжёлый такой. Вчера мне показалось, что за грудой рам шевельнулась тень. Не от облаков, не от птицы. Тень человека. Но там никого не может быть. Я попытался намекнуть Валерке, но он только поржал и покрутил пальцем у виска. Я молчу. Не хочу быть психом в их глазах».
Мы переглянулись. Шум дождя по крыше вдруг показался не уютным, а каким-то тревожным, отрезающим нас от остального мира.
«3 декабря. Слава богу. Отец получил назначение в Свердловск. Мы уезжаем через три дня. Я не возьму этот дневник с собой. Я оставлю его здесь, на Верхотуре. Пусть всё, что здесь живёт, останется на этих страницах. Я не хочу это помнить. Я хочу забыть этот угол, этот холод в затылке и этот силуэт, который теперь стоит там постоянно, я всё время вижу его краем глаза».
Запись обрывалась. Дальше шли чистые, пожелтевшие листы.
— Ну и жуть, — нервно хихикнул Саня, закрывая тетрадь.
— Да ладно вам, — Лёха махнул рукой. — Пацан просто впечатлительный был, перечитал Гоголя на ночь. Пошли отсюда, холодно что-то стало.
Ребята засобирались, шутливо толкаясь и обсуждая прочитанное как байку. Я смеялся вместе с ними. Громко, даже слишком громко.
Потому что в тот момент, когда Саня читал про «тяжёлый взгляд», у меня волосы на затылке встали дыбом — от ощущения, будто кто-то смотрит мне в спину. Прямо оттуда — из дальнего угла, заваленного старыми рамами.
Следующую неделю я старался не думать об этом. Списывал всё на самовнушение. «Прочитал страшилку — вот мозг и играет», — говорил я себе.
Но мы продолжали ходить на чердак, и с каждым разом мне становилось всё труднее держать лицо.
Всё начиналось с холодка между лопаток. Потом появлялось навязчивое желание резко обернуться. Я сдерживался. Я смотрел на смеющегося Лёху, на Димку, который фоткал пылинки в луче света, и думал: «Если я скажу, они решат, что я чокнулся. Как тот пацан из 70-х».
А потом пришли и образы. Боковым зрением я замечал какое-то движение на самой границе глаза. Тёмное пятно, которое исчезало, стоило мне повернуть голову.
Однажды я не выдержал. Ребята курили у слухового окна, а я оттащил Димку в сторону.
— Димон, дело есть. Только не ржи, ладно?
— Ты чего такой бледный? — Димка озабоченно вгляделся в моё лицо. — Случилось чего?
— Помнишь тот дневник? Ну, про силуэт.
Димка закатил глаза:
— Ну ты даёшь. До сих пор гоняешь?
— Я его вижу, Дима, — выпалил я шёпотом. — Я серьёзно. Оно там. За рамами.
Я ждал, что он рассмеётся. Что позовёт пацанов, и они вместе будут прикалываться надо мной до конца школы.
Но Димка не засмеялся. Он фотограф, он привык наблюдать. Он посмотрел на меня, потом медленно перевёл взгляд в тёмный угол за рамами.
— Ты сейчас серьёзно? Не прикол?
— Клянусь. У меня мурашки по коже, как только мы сюда заходим.
Димка помолчал, покусывая губу.
— Глаза могут врать, — сказал он наконец, поднимая фотик. — Мозг дорисовывает то, чего нет, особенно в темноте. Парейдолия, все дела.
— Я знаю, что такое парейдолия! Но это другое!
— Тихо ты. Сейчас мы проверим. Техника не врёт.
— Как?
— Длинная выдержка. Поставим камеру на что-нибудь, откроем затвор секунд на тридцать. Матрица соберёт весь свет, который там есть. Если там просто хлам и тени — на фото будет хлам и тени. А если там что-то есть… то оно проявится.
Мы подвинули поближе к углу старую тумбочку. Димка поставил камеру на неё, подложил под объектив пачку сигарет, чтобы выровнять горизонт.
Угол тонул в полумраке. Глазами я видел там только нагромождение дерева и пыльное тряпьё. Но чувство чужого присутствия было таким сильным, что мне хотелось бежать.
— Готов? — шепнул Димка.
— Давай.
Щелчок затвора.
Потекли секунды.
Красный огонёк на камере мигал, отсчитывая время.
Раз… два… три…
Лёха и Саня всё еще болтали у окна, не замечая наших манипуляций.
Десять… двадцать…
Мне казалось, тишина на чердаке уплотняется, сгущается, как и тени в углу.
Тридцать. Щелчок. Затвор закрылся.
— Ну-ка, — Димка схватил камеру.
Я заглянул ему через плечо. Экранчик засветился.
— Так, пока ничего не понятно, но сейчас разберёмся... — пробормотал он.
На маленьком дисплее появилось изображение. Из-за длинной выдержки всё было светлее, чем в реальности. Видны были старые рамы, облупившаяся краска, паутина в углу, кусок какого-то манекена…
Дыхание у меня перехватило. Среди хаоса старых вещей, там, где для глаз была лишь пустота, на снимке проступал еле видимый, но несомненно человеческий силуэт.
— Твою мать… — выдохнул Димка, камера в его руках задрожала, и мы оба уставились в тот самый угол.
Глаза по-прежнему ничего там не различали, но сейчас было ещё более жутко — мы-то знали, что он был там... Силуэт принадлежал, скорее всего, мужчине. Если судить по росту и пропорциям. Но кто их, призраков, знает... Подробностей было не рассмотреть.
Не сговариваясь, мы с Димкой стали пятиться к выходу с чердака.
— Вы чего? — с удивлением уставился на нас Саня. Лёха захихикал. Со стороны мы с Димкой выглядели, должно быть, очень забавно.
— Ребяяят, пошли отсюда, — прошептал Димка, — мы вам сейчас всё расскажем. Но не здесь.
***
Мы, грохоча ботинками, скатились по лестнице на пролёт ниже так быстро, будто за нами гналась свора собак. Только когда тяжёлая дверь чердака с лязгом захлопнулась, отрезая нас от того пыльного мрака, мы смогли выдохнуть.
— Вы чего, пацаны? — Лёха смотрел на нас как на умалишённых. — Там крысы, что ли? Или ещё что?
Димка молча протянул ему камеру. Руки у него всё ещё дрожали, но он сумел нажать кнопку просмотра.
В тусклом свете подъездной лампочки мы вчетвером сгрудились над маленьким экраном. Лёха хотел было отпустить очередную шуточку про наши галлюцинации, но осёкся. Он приблизил изображение, потом отдалил. Снова приблизил.
На снимке, среди нагромождения хлама, виднелся серый, полупрозрачный, но пугающе реальный силуэт.
— Это что… фотошоп? — голос у Сани сел.
— Какой фотошоп, Саня? — огрызнулся Димка. — Прямо в камере? Это «сырой» файл.
— Может, блик? Или дефект матрицы? — Лёха цеплялся за логику до последнего, но в его глазах я видел тот же липкий страх, что сковывал и меня.
— Блик в форме человека в пальто? — тихо спросил я. — Который стоит ровно там, где тот пацан из дневника его видел полвека назад?
Повисла тишина. Мы слышали только, как гудит лифт где-то внизу и как бешено стучат наши собственные сердца.
— Надо рассказать кому-то, — неуверенно предложил Саня. — Может, родителям? Или участковому?
— И что мы им скажем? — Димка спрятал камеру в кофр, будто боялся, что сущность со снимка может выбраться наружу. — «Дяденька полицейский, у нас на чердаке привидение»? Нас на смех поднимут.
— Скажут, накурились или пранкуем, — мрачно кивнул Лёха. — Ещё и родителям впаяют штраф за то, что мы по чердакам лазим. Взрослые в такое не верят. Им проще поверить, что мы идиоты, чем признать, что такое бывает.
Я прислонился к холодной стене подъезда, глядя на закрытую дверь чердака. А ведь правда. Кому здесь верить?
Этот дом стоял здесь с тридцатых годов. Сколько людей прошло через эти квартиры? Сколько судеб здесь сломалось? Я подумал о соседке с первого этажа, которая годами не выходит из дома после смерти сына. О том, как в девяностые в третьем подъезде кого-то застрелили прямо у почтовых ящиков. О семейных скандалах, которые мы слышим через тонкие стены, о плаче, о болезнях, о тихой старости в одиночестве.
Эти стены впитали столько боли и страха, что появление призрака казалось… закономерным. Словно дом — это огромная губка, которая годами всасывала в себя чужие эмоции, и теперь они начали обретать форму там, наверху, в тишине.
И, честно говоря, этот безмолвный силуэт за рамами был далеко не самым страшным, что случалось в этих стенах. Живые люди умеют пугать куда сильнее мертвецов.
— Короче, так, — сказал я, нарушая молчание. — Никому ничего не говорим. Фотку… Димон, сохрани её где-нибудь, но никому не показывай. Не поверят, только проблем наживём.
— А с чердаком что? — спросил Саня.
— А ничего, — тихо ответил я. — Забыли. Нет там больше ничего для нас. Пусть стоит закрытым.
Ребята молча кивнули. Все понимали: есть двери, которые лучше не открывать. И есть тайны, которые не предназначены для живых. Тот парень из дневника был прав — он оставил всё это позади и уехал. Нам уезжать было некуда, но мы могли просто не возвращаться.
Мы спустились во двор. Дождь кончился, воздух был свежим и холодным. Обычный вечер, обычный город. Со своими тайнами и призраками.