В избе Ивана Степановича пахло старым деревом, сушёной мятой и едва уловимым духом остывшей печи. За окном в густых синих сумерках утопала Ижма. Февраль в тот год выдался лютым: снег завалил окна до самой середины, превратив комнату в уютный, но тесный кокон.
Степанович сидел у стола, медленно размешивая сахар в потемневшем стакане. Напротив него, на стене, примостилась старая радиола — фанерный ящичек с матерчатой сеточкой. Она не просто висела там, она жила.
— «…в Сыктывкаре минус двадцать восемь, небольшая облачность», — бодро сообщил диктор.
Степанович кивнул, словно старому знакомому.
— Ну, двадцать восемь — это не сорок, — негромко проскрипел он. Голос его, не привыкший за день к разговорам, прозвучал чуждо в морозной тишине. — Потерпим, милый. Потерпим.
Радио было его единственным связным. Дети давно осели в Ухте, звонили по выходным — коротко, про дела и здоровье внуков. Соседи… а что соседи? Слева изба пустует уже три года, окна заколочены крест-накрест, а справа живет такая же одинокая Марья, которая сама из дома выходит только до колодца.
Радиола заиграла тихую мелодию — что-то из старых советских вальсов. Степанович прикрыл глаза. В эти минуты четыре стены его избы раздвигались. Ему казалось, что он снова на сельских танцах, молодой и статный, в начищенных сапогах, а вокруг — шум, смех и живые голоса ижемцев.
— А помнишь, как мы в тундру уходили? — вдруг спросил он, обращаясь к радиоле. — В шестьдесят восьмом-то? Тогда тоже морозы стояли, олени копытили наст, а мы у костра грелись.
Подпишитесь на меня в ВК, там больше видео про север и деревни
Радио в ответ зашуршало помехами, словно раздумывая, а потом выдало прогноз погоды для судоходства. Степанович усмехнулся. Ему не нужны были ответы. Ему нужно было, чтобы в доме не застаивалась тишина. Тишина на Севере опасна — она давит на уши, заставляет сердце биться медленнее, навевает думы о том, что уже не воротишь.
Когда передавали новости, он спорил с диктором. Когда пели песни — подтягивал негромко, забывая слова и заменяя их на коми-мотивы. Радио знало все его секреты: и про то, что ноги в старых шрамах ноют к метели, и про то, что заварка почти кончилась, а до автолавки еще три дня.
Ближе к полуночи Степанович поднялся, подошел к стене и ласково провел ладонью по пыльному боку приемника.
— Ну, пойдем отдыхать, говорун. Завтра дел много. Снег откидать надо, печь с утра справить…
Он щелкнул выключателем. В избе сразу стало оглушительно тихо. Слышно было только, как в углу поскрипывает половица от холода, да как ветер за окном бросает горсть жесткого снега в стекло.
Старик лег на печь, укрылся старым овчинным тулупом и долго смотрел в потолок. Он знал: завтра в шесть утра тихий щелчок снова вернет в его дом мир. Диктор скажет «Доброе утро!», и Иван Степанович ответит ему тем же. Потому что пока звучит этот голос, он не один. Пока работает радио — жизнь в занесенной снегом ижемской деревне продолжается.