Для Марины Александровны тема женитьбы сына на Миле была чем-то вроде красной тряпки для быка. Стоило Игнату лишь намекнуть на свадьбу, как мать мгновенно менялась в лице: взгляд тяжелел, а в голосе звенел металл. Любые робкие попытки сына отстоять свое счастье она давила в зародыше, не давая надежде даже поднять голову.
Ее антипатия к девушке строилась на простом, но железобетонном убеждении: Мила — не пара. И семья у нее заурядная, и сама она, по мнению несостоявшейся свекрови, серая и невыразительная.
«Ни кожи, ни рожи, приблуда какая-то, а не невеста», — так она отзывалась о выборе сына, считая, что эта девушка станет для Игната обузой, камнем на шее.
Хотя объективно придраться к Миле было сложно. Это была миловидная, мягкая девушка с ладной фигурой и добрым сердцем. Ее родители, люди простые и честные, звезд с неба не хватали, но жили достойно, трудились не покладая рук и нужды не знали. Но для амбициозной Марины Александровны добропорядочность не была валютой. В ее планах на жизнь сына давно фигурировала совсем другая кандидатура — Тамара, дочь председателя сельсовета.
— Ты, Игнат, мать слушай, а не ветер в поле, — чеканила она, поджимая губы с видом оскорбленной добродетели. — Я жизнь прожила, я лучше вижу, где твое счастье, а где яма.
— Мама, да услышь же ты меня! Люблю я ее, жить без нее тошно! — в голосе Игната звучало отчаяние, он пытался пробиться сквозь ее броню. — Чем тебе Тамара-то эта сдалась? Что в ней такого?
— А ты разуй глаза и посмотри! — парировала мать, переходя в наступление. — У Тамары отец — власть. Породнишься с ними — и ты в людях. Карьеру сделаешь, начальником станешь. Или тебе в радость баранку крутить да пылью дорожной давиться до самой пенсии?
— Мам, мне этот успех без Милы не нужен, я без нее как без воздуха… — выдохнул он, обхватив голову руками и уставившись в столешницу.
— Ах, без воздуха! — Марина Александровна всплеснула руками, словно отгоняя назойливую муху. — Ишь, романтик выискался! А когда отец твой сбежал, бросил нас, я о "воздухе" думала? Я жилы рвала, чтобы тебя, оболтуса, вырастить! Сама, всё сама! А ты теперь, вместо благодарности, хочешь судьбу свою под откос пустить?
— Мам, хватит… Мы же ходим по кругу, — устало произнес Игнат, стараясь не разжигать ссору.
— Любовь у него, видите ли! А ты мне ответь: любовь ты эту на хлеб намажешь? Сыт ею будешь?
— А разве только в сытости смысл? — тихо спросил он, словно обращаясь в пустоту.
Марина Александровна промолчала. Ей не нужны были философские споры, когда перед глазами стоял четкий план. Тамара — вот кто нужен Игнату. Девушка хваткая, видная, с характером, к такой на кривой козе не подъедешь. За ней парни табунами ходят, а она нос воротит. Только на Игната смотрит с интересом. Мать это чутьем женским улавливала и ликовала: удача сама в двери стучится.
В мечтах она уже видела глянцевую картинку будущего: пышная свадьба, переезд молодых в город, поступление сына в университет под протекцией влиятельного свата. А там и кабинет свой, и уважение, и статус. Всё складывалось идеально.
Да и то, что Игнат сейчас водителем у главы работал, было, как шептали в селе, не просто везением. Люди говорили, что это Тамара словечко замолвила, устроила парня под крыло к отцу. Разве это не знак?
Развязка наступила на исходе лета, вместе с первыми желтыми листьями. Новость о беременности Милы прозвучала как гром среди ясного неба, отрезав все пути к отступлению. Свадьбу пришлось играть, хочет того мать или нет. На торжестве Марина Александровна напоминала грозовую тучу: сидела молча, насупившись, и только тяжелый, свинцовый взгляд выдавал бурю, бушующую внутри. Казалось, дай ей волю — и она испепелит невестку на месте.
Родители Милы, люди простые, прекрасно видели этот холодный прием. Но что тут скажешь? Ситуация безвыходная, ребенок на подходе, а Игнат, по совести говоря, парень золотой. Пришлось смириться.
Явилась на праздник и Тамара. Нашла себе угол потише и сидела там, словно побитая собака, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Видно было, что душа у нее болит, и каждое «Горько!» режет по живому, но уйти гордость не позволяла.
Впрочем, молодоженам не было дела ни до чьих страданий или обид. Игнат с Милой словно отгородились от всего мира невидимой стеной. В их глазах плескалось счастье и ожидание чуда. Они жили будущим, тем крохотным человеком, что уже заявил о себе, и не замечали ядовитой атмосферы вокруг.
Жить решили в родительском доме мужа. Удивительно, но Марина Александровна не стала устраивать скандал, а наоборот, с подозрительной легкостью согласилась.
«Дом большой, — рассудила она, — да и помощь по хозяйству лишней не будет».
Первое время жизнь текла на удивление мирно, без стычек. Но вскоре Игнат начал замечать неладное: его любимая менялась на глазах, и перемены эти пугали.
Куда делась та звонкая, жизнерадостная девчонка? Мила угасала. Она стала бледной, почти прозрачной, замкнулась в себе, перестала улыбаться. А её гордость — роскошная, тугая рыжая коса — превратилась в жалкие, безжизненные прядки, висящие сосульками.
Игнат пытался найти логическое объяснение: беременность, гормональный сбой, нехватка витаминов. Но факты говорили об обратном. Еда на столе была отменная: парное молоко, свежее мясо, овощи прямо с грядки, фрукты. Вокруг лес, чистейший воздух, покой. А жене становилось всё хуже.
Встревоженный Игнат привез местного фельдшера. Тот осмотрел Милу бегло, без особого интереса, и лишь отмахнулся:
— Зря паникуешь, парень. Обычное дело для беременных, перестройка организма. Потерпите, само пройдет.
С тем и отбыл, оставив Игната наедине с его страхами и тающей на глазах женой.
Игнат понял: дальше тянуть нельзя. Нужно везти жену в город, в областную больницу. Местный фельдшер с его «само пройдет» доверия больше не внушал. Требовалось нормальное обследование, современная аппаратура, анализы, а не гадание на кофейной гуще. Однако стоило ему лишь озвучить свои планы, как Марина Александровна вспыхнула, словно сухой хворост.
— Ты совсем с катушек слетел? В город он собрался! — голос её сорвался на визг. — А машину кто тебе даст? Думаешь, Кирилл Петрович тебе личный транспорт выделит по первому свистку?
— Этот вопрос закрыт, мам, — Игнат говорил ровно, гася её истерику своим спокойствием. — Я уже был у председателя. Он не просто добро дал, но и к знакомому врачу направил. Вот адрес.
Он протянул ей листок. Марина Александровна дернулась было, чтобы выбить бумажку из рук, но замерла на полпути. Вид знакомого почерка начальства остудил её пыл, сменив ярость на холодное бешенство.
— Да катитесь вы хоть к черту на куличики! — выплюнула она сквозь зубы.
И при этом метнула в сторону невестки такой взгляд, что у той внутри всё похолодело. В глазах свекрови читалась не просто неприязнь, а ледяная, концентрированная ненависть. Мила почувствовала себя так, словно её окатили помоями. Поддерживая тяжелеющий живот, она с трудом поднялась со стула и, стараясь не расплескать подступившие слезы, поспешила укрыться в спальне.
Оказавшись за закрытой дверью, она ощутила дикое, почти животное желание собрать вещи и бежать. Бежать без оглядки через всё село, туда, в родительский дом, где пахнет теплом, сдобой и покоем. Там её любят, там она в безопасности. Но разум твердил другое: нельзя. Детство кончилось. Теперь она замужняя женщина, будущая мать, и её место здесь, рядом с мужем. Это её крест и её выбор.
Она рухнула лицом в подушку, закусив край наволочки, чтобы в соседней комнате не услышали, как она рыдает от обиды и бессилия.
К ночи состояние Милы стало критическим. Ее колотила крупная дрожь, жар сжигал тело, сменяясь ледяным ознобом. Игнат, глядя на то, как жизнь буквально уходит из любимой, запаниковал не на шутку. Не помня себя от страха, он выскочил на крыльцо к матери.
Марина Александровна и не думала спать. Она сидела в темноте, мерно и равнодушно лузгая семечки, сплевывая шелуху под ноги.
— Мама, вставай! Мила горит, она умирает! — закричал Игнат, его голос срывался от ужаса.
Свекровь даже не повернула головы, продолжая свое занятие.
— Переболеет — выживет. А помрет — значит, не жилец, — спокойно, словно о погоде, отозвалась она. — Ты парень видный, молодой. Тамарка тебя ждет. Не эта, так другая, какая разница?
— Ты что несешь?! Это же человек! — отпрянул Игнат, пораженный ее жестокостью.
Спорить было бесполезно — перед ним сидела стена. Он махнул рукой, вернулся в комнату и подхватил жену на руки. Она показалась ему невесомой, словно пушинка. Стиснув челюсти, он понес ее к калитке.
— Далеко ли собрался на ночь глядя? — язвительно донеслось ему в спину. — Все равно вернешься, никуда не денешься.
Игнат промолчал. Он шел быстро, почти бежал, а в голове билась одна мысль: тетка Света. Мать его друга детства, Захара, слыла в округе знахаркой. Люди говорили, она и с того света вытаскивала, когда врачи руками разводили. Это был последний шанс.
— Захар! Открывай, беда! — Игнат забарабанил в ворота ногами, крепче прижимая к себе беспамятную жену.
Засов лязгнул почти мгновенно. Захар, увидев друга с ношей на руках, лишних вопросов задавать не стал — сразу распахнул створку.
— Мать! Скорее сюда! Тут Игнат с женой, дело плохо! — гаркнул он в глубину двора.
— Иду, не ори, — послышался глухой, спокойный голос.
— Тетя Света, умоляю, не дайте ей погибнуть! — взмолился Игнат, глядя на женщину как на последнюю инстанцию.
Светлана Николаевна вышла на крыльцо в простой ночнушке, босая, строгая. Лицо ее было непроницаемым, как маска. Она присела рядом с Милой, провела рукой по лбу, заглянула в глаза, пощупала пульс и тяжело выдохнула.
— Девчонку я отмолю, Игнат. Жить будет, — твердо сказала она. — Но дитя… С дитём прощайся. Тут я бессильна, природа свое взяла. Потеряли вы наследника.
Не давая Игнату опомниться, она сунула мужчинам в руки какой-то сверток с травами и жестко скомандовала:
— А теперь — брысь отсюда оба! Марш в сарай и носа не казать, пока не кликну!
Оставшись одна, знахарка принялась за дело. В ход пошло всё её тайное знание: она отпаивала Милу горькими отварами, обкладывала горячими мешочками с солью, жгла свечи, водя огнем над телом. Её губы шептали старинные заговоры, а руки катали по животу больной куриное яйцо, выманивая хворь и боль наружу.
Жар начал неохотно отступать. Тело перестало гореть, покрывшись липкой испариной, но разум Милы по-прежнему блуждал где-то далеко. Она зависла в серой пелене беспамятства, балансируя на тонкой грани: то ли вернётся в этот мир, то ли окончательно уйдёт во тьму.
Светлана Николаевна, придвинув к кровати низкую скамеечку, устало опустилась рядом. Глядя на изможденное лицо девушки, она едва сдерживала горький вздох.
— Эх, девонька, что ж они с тобой сделали... — шептала знахарка, смачивая лоб больной прохладной тканью. — Я-то всё понимаю, старая уже... Но сердце ведь живое, оно рвется. Господи, за что такая мука? Ведь там, внутри, уже почти человечек был, душа живая. А теперь всё — пустота.
Она с силой выкрутила тряпку над тазом, и вода ударилась о жесть со злым плеском. Злость на людскую жестокость кипела в ней:
— Бывает, люди согрешат, так хоть глаза прячут, стыд имеют. А тут? Смотрят волком и даже не моргнут. Словно не человека губят, а сорную траву полют. Страшный это грех, непростительный.
Всю ночь, глухую и бесконечную, Светлана не сомкнула глаз. Она была стражем у изголовья: меняла компрессы, вливала по капле травяные отвары, читала заговоры, разгоняя свечой дурную энергию. Она выхаживала чужую невестку с такой заботой, какой та не видела в родном доме мужа.
Лишь когда серый рассвет коснулся окон, Мила пошевелилась. Ресницы дрогнули, и она открыла глаза — мутные, но уже осмысленные. Взгляд её, вернувшийся из небытия, сфокусировался на женщине.
— Тетя Света… — прошелестел тихий, как сухой лист, голос.
Знахарка, задремавшая было сидя, встрепенулась мгновенно:
— Здесь я, моя хорошая, здесь! Слава Тебе, Господи, вернулась! — она ласково накрыла ладонью холодную руку девушки. — Сейчас, потерпи чуток, я Игната кликну.
— А… маленький? — Мила попыталась приподняться, в глазах мелькнул испуг.
Светлана тут же мягко, но настойчиво прижала палец к губам, пресекая любые вопросы:
— Тш-ш-ш. Молчи. Не трать силы. Потом. Всё потом.
Она резко встала и, распахнув дверь в сени, крикнула в сторону двора:
— Игнат!
— Что?! Очнулась?! — послышался топот, и через секунду взъерошенный, бледный Игнат влетел в избу.
— Пришла в себя, — кивнула знахарка, преграждая ему путь рукой. — Только слушай меня внимательно: не лезь к ней с расспросами. Душу не тереби. Пусть окрепнет сначала, поймет, что жива осталась. Разговоры отложишь.
— Я понял, теть Свет, понял, — закивал он.
Светлана сжала его плечо, словно вливая уверенность, и отступила:
— Ну, иди. Ждёт она.
Игнат на ватных ногах шагнул к кровати, боясь даже дышать громко. А Светлана Николаевна обернулась в угол, где неподвижным изваянием застыл её сын. Захар стоял, опустив голову, и в его позе, в тяжелом молчании читалась такая беспросветная тоска, что материнское сердце сжалось. Она знала: любит он Милу. Любит тихо, безнадежно. И, видит Бог, она бы всё отдала, чтобы именно эта девушка звала её мамой. Но жизнь раздала карты иначе.
Мила лежала на высоких подушках, словно бескровная тень. Казалось, жизнь в ней теплится лишь благодаря тонким, прозрачным рукам, которые она инстинктивно тянула к мужу. Её губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись, пытаясь что-то произнести, но Игнат мягко накрыл их ладонью.
— Тш-ш… Не трать силы, родная. Молчи, — прошептал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от жалости. — Тебе сейчас только покой нужен.
Он отвернулся, пряча предательски заблестевшие глаза, и взгляд его уперся в угол комнаты. Там, на лавке, лежал жуткий натюрморт: скомканная, пропитанная кровью сорочка и таз с бурой водой. Реальность ударила наотмашь. Ребенка больше нет.
Игната захлестнула волна удушающей вины и ярости. Он клялся оберегать её, обещал быть стеной, защитой. И что в итоге? Не уберег. Не справился.
В дверях снова возникла фигура знахарки.
— Хватит сырость разводить, — строго, но не зло проговорила Светлана Николаевна. — Игнат, ступай, у тебя дел невпроворот. А за молодухой я пригляжу.
Она деловито подошла к тазу, ловко свернула окровавленное белье в узел из темной тряпицы, скрывая следы беды.
— Век вас не забуду, тетя Света… — голос Игната дрогнул.
— Пустое это, — отмахнулась она, подталкивая его к выходу из спальни. — Не за «спасибо» живем, а по совести. А теперь слушай меня внимательно. Каждое слово на ус мотай.
Они вышли в горницу, залитую мягким светом. Знахарка остановилась напротив парня и, глядя ему прямо в душу, спросила резко:
— Любишь её? По-настоящему?
— К чему такие вопросы… — начал было Игнат, но она властным жестом оборвала его.
— Если любишь, если готов за неё в огонь и в воду, значит, и страх преодолеешь. Слушай. Есть средство, но путь непростой. Поедешь в соседнее село. Найдешь там дом на отшибе, у самого леса. Живет там Таисия. Слыхал про такую?
Игнат кивнул. Слухи о нелюдимой ведунье ходили разные, и добрыми их назвать было сложно.
— Она не чета мне, — понизив голос до шепота, продолжила Светлана. — Сила у неё тяжелая, древняя. Людей она не жалует, гостей не ждет. Характер крутой: почует слабину или фальшь — выставит за порог, и глазом не моргнет. Но она видит то, что другим неподвластно. Прошлое, будущее, узлы судьбы — всё ей открыто.
— Но вы же сами лечите, помогаете… Зачем к ней? — искренне изумился Игнат. — Разве вы не справитесь?
— Не путай Божий дар с иным ремеслом, — сурово осадила его женщина. — Я молитвой лечу, светом. Мой закон — прощение: ударили по щеке, подставь другую. А здесь… — она замялась, словно подбирая слова. — Здесь война идет. Зло на вас нацелено, да не чужое, а близкое. Тут моей защиты мало. Нужна броня, нужен клык. Таисия с темными силами на «ты», она с Богом не торгуется, но беду отведет так, как мне не по силам. Без её помощи Милу со света сживут, да и тебя переломят.
Она перекрестилась на красный угол, где теплилась лампада, и добавила уже спокойнее:
— К Таисии иди с пустыми руками нельзя. Деньги ей без надобности, бумажки эти. Ей жертва нужна, дар от сердца. Золото. Но не первое попавшееся, а такое, чтобы для тебя ценность имело. Смысл в нем должен быть. И запомни: ехать надо к ночи. Днем она спит, силы копит, а в темноте её время настает. Сделаешь всё верно — будет у вас с Милой жизнь долгая, и дети пойдут.
— Я понял, — Игнат потер лоб, лихорадочно соображая. — Только где ж я золото возьму, да еще со смыслом?
— Думай, — отрезала Светлана. — Главное — не краденое и не в долг. Своё должно быть.
Игнат вышел на улицу, и прохладный воздух немного остудил пылающую голову. Где искать подарок для ведьмы? Материнское золото брать нельзя — не его оно. У Милы из ценного только обручальное кольцо. И тут его осенило.
В местном магазине был ювелирный отдел. Не Бог весть что, но золото там водилось. Ирония судьбы заключалась в том, что хозяйка лавки — жена старосты — сейчас грела кости в Крыму, а за прилавком её подменяла дочь. Тамара. Та самая Тамара, которую мать прочила ему в жены.
Игнат вспомнил, как однажды видел там тонкую золотую цепочку. Изящную, воздушную. Он тогда еще подумал: «Вот бы Миле на шею, в благодарность за сына…». Он даже деньги начал откладывать, прятал заначку в гараже. Купить не успел, но деньги-то целы!
— Наличные Таисия не возьмет, — пробормотал он себе под нос, шагая к правлению. — А цепочка — это вещь. Золото, купленное на деньги, отложенные с любовью. Должно сработать.
Времени было в обрез. Нужно успеть заначку забрать, в магазин до закрытия попасть, да еще и машину раздобыть.
В кабинете председателя было накурено. Кирилл Петрович сидел над бумагами с видом человека, мечтающего оказаться в любом другом месте.
— Кирилл Петрович, выручай, — с порога начал Игнат. — Машина позарез нужна на вечер. В аптеку надо, срочно. Лекарства редкие достать.
Врать не хотелось, но правду про ведьму председателю не скажешь.
— Бери, — равнодушно махнул рукой начальник, даже не взглянув на водителя.
Ему было не до служебной дисциплины. Супруга в санатории, а мысли Кирилла Петровича крутились вокруг Марты — первой красавицы села и знатной самогонщицы. Предвкушая свободный вечер, он готов был отпустить Игната хоть на край света, лишь бы тот не маячил перед глазами.
Игнату удалось вырваться лишь к сумеркам. Он гнал машину по разбитой грунтовке, а в голове стучала шальная мысль: «Может, кольцо наше отдать? Обручальное? Всё же символ...» Но понимал — нельзя. Не поймет Мила, да и примета дурная.
У ворот дома знахарки его уже караулил Захар. Лицо у друга было серым, в руках он сжимал пестрый сверток.
— Тормози, Игнат. В дом хода нет, — сразу предупредил он, преграждая путь. — Мать там... колдует. Меня самого выставила. У Милы опять приступ был, тяжелый.
— Что?! — Игната будто током ударило.
— Тихо, тихо! — Захар успокаивающе поднял ладонь. — Сейчас уже лучше. Мать знает своё дело. А тебе лучше уехать, не мешать. Вот, держи, — он сунул сверток в окно машины. — Это рубаха Милина, мать велела передать. И еще...
Он замялся, пошарил в кармане и выудил что-то блестящее. На его широкой мозолистой ладони змейкой свернулась тонкая золотая цепочка. Та самая, которой Игнат любовался в витрине.
— Это же... — Игнат осекся, глядя на друга широко раскрытыми глазами.
— Бери. Не время сейчас гордость показывать, — глухо буркнул Захар, глядя в сторону. — Потом сочтемся, если захочешь.
Игнат сжал украшение в кулаке. Золото было теплым. Он понял всё без слов: Захар купил её для Милы. Хотел подарить тайком или, может, на крестины, мечтая стать крестным отцом и хоть так быть ближе к любимой женщине. А теперь отдает последнее, чтобы спасти её для другого.
— Спасибо, брат, — Игнат перегнулся через дверцу и крепко обнял друга. — Я не забуду. Передай тете Свете — я всё сделаю, как она велела.
...До соседнего села он добрался, когда солнце уже село, окрасив небо багрянцем. Встречный пастух, оказавшийся немым, на вопрос о Таисии лишь промычал что-то нечленораздельное и махнул рукой в сторону чернеющего леса.
Жест был красноречивее слов: «Туда тебе, в глушь».
Лесная дорога петляла, становясь всё уже. Ветви деревьев царапали бока машины, словно пытаясь удержать. Впереди, сквозь чащу, забрезжил тусклый огонек. Но странное дело: сколько Игнат ни давил на газ, дом не приближался. Казалось, пространство растягивается, играя с ним в прятки.
Плюнув на всё, он заглушил мотор, запер машину и двинулся пешком. Идти оставалось всего ничего. Он шагал напролом через кустарник, не разбирая дороги, ведомый одной целью. Внезапно над головой с шумом рассек воздух кто-то огромный — то ли филин, то ли неведомая ночная птица. Крылья просвистели в сантиметре от макушки, обдав лицо холодным ветром.
В окнах избушки горел теплый, янтарный свет. Игнат подошел к крыльцу, сунул руку в карман, нащупал спасительное золото.
— Ну, заходи, раз пришел, — раздался за спиной низкий, грудной голос с хрипотцой.
Игнат вздрогнул всем телом, но не обернулся. Неведомая сила сковала движения.
— Я... — начал он, но слова застряли в пересохшем горле.
— Молчи. Слова здесь лишние, — перебила женщина, и в её голосе прозвучала властность, от которой по спине побежали мурашки. — И так вижу, зачем явился. Счастье сюда дорогу не ищет, сюда горе приводит.
Он почувствовал, как его окатило ледяной волной. Сердце забилось где-то в горле. Перед ним, словно соткавшись из сумерек, возник женский силуэт. Игнат моргнул, силясь разглядеть лицо хозяйки, но зрение подводило. Образ плыл, менялся: то древняя старуха с клюкой, то статная красавица, то женщина в годах с тяжелым взглядом.
— Жутко? — усмехнулась она, будто прочитав его мысли. — Это хорошо. Страх прочищает мозги. Главное — уважение имей. А теперь ступай в дом.
Она прошла мимо, и Игнат невольно засмотрелся ей вслед. Коса! Такой он в жизни не видел. Толстая, тяжелая, она спускалась почти до пят и переливалась в свете луны немыслимыми цветами: черным, рыжим, серебряным. «Привидится же такое с усталости», — подумал он, тряхнув головой.
Переступив порог, он словно попал в другое измерение. Воздух здесь был густой, насыщенный запахами трав. Странное чувство пронзило тело насквозь — будто кто-то невидимый просканировал его, вывернув душу наизнанку.
Внутри изба оказалась просторной и на удивление уютной. Чистые половики, белые занавески с вышивкой, тепло от печи. Только вот икон нигде не было. Вместо них под потолком сушились пучки трав, а в углу мерцала керосиновая лампа.
У порога, охраняя ведро с колодезной водой, сидел кот. Огромный, черный как смоль, с усами, похожими на проволоку. Зверь поднял голову и сверкнул зелеными глазищами.
— Черныш, свои, — спокойно бросила Таисия. — Не пугай гостя. Дело у него к нам.
Кот лениво потянулся, спрыгнул на пол и вальяжно направился к двери. Тяжелая створка сама собой, без скрипа, отворилась перед ним и так же бесшумно захлопнулась, стоило хвосту исчезнуть в темноте.
Напоследок черный кот смерил гостя долгим, изучающим взглядом. В его зелёных, как болотная тина, глазах читалось нечто большее, чем звериное любопытство — древнее, молчаливое понимание.
— Лети, Луна, — тихо скомандовала Таисия, обращаясь в пустоту.
Сверху, с деревянной прялки, раздалось хриплое, гортанное карканье. Огромная ворона, черная, как сама преисподняя, расправила крылья, готовясь выпорхнуть в открытую форточку. Но ведьма вдруг вскинула руку, останавливая птицу в полете.
— Погоди. Не спеши, — осадила она питомца и резко повернулась к Игнату. Глаза её сузились. — А ты чего замер? Доставай, что припрятал. Хватит в кармане мять.
Игнат безропотно подчинился. Он вытянул цепочку и протянул её на ладони. Таисия лишь мельком глянула на золото, скривив губы в усмешке:
— Жидковато, конечно… Не царский дар. Но блестит, и то ладно. Луне на забаву сгодится.
Ворона, не дожидаясь команды, камнем рухнула вниз, выхватила украшение цепким клювом прямо с руки и, шумно хлопая крыльями, растворилась в ночной темноте за окном.
— Мог бы и расстараться ради такого дела, — проворчала хозяйка, шаркая к массивному дубовому столу. Жестом она указала парню на лавку: — Садись.
Игнат опустился на край скамьи, положив сверток с рубахой на колени. Ведьма тем временем открыла серебряную табакерку, поддела ногтем бурый порошок и с шумом вдохнула. Громоподобный чих сотряс избу. А следом раздался смех, от которого у Игната кровь застыла в жилах.
Это был нечеловеческий хохот. В нём одновременно звучали звонкий девичий колокольчик, грудной голос зрелой женщины и скрипучее, дребезжащее хихиканье дряхлой старухи. Три возраста, три судьбы сплелись в одной глотке.
— Будет, — оборвала она сама себя, вытирая слезящиеся глаза рукавом.
Игнат сидел, не смея шелохнуться, загипнотизированный этим зрелищем. Таисия, прихрамывая, подошла вплотную. Её губы шептали что-то неразборчивое, ритмичное. Внезапно её тяжёлая ладонь легла ему на макушку. Лицо ведуньи преобразилось: черты заострились, взгляд стал колючим, пронзающим насквозь.
— Давай сюда, — потребовала она, кивнув на узел.
Игнат протянул ей рубашку жены.
— Понимаешь ли ты, куда пришел и на что идешь? — её голос звучал теперь жестко, без тени насмешки.
— Понимаю, — выдохнул он. — Я Милу люблю. Я ради неё на всё готов.
— На всё? — ведьма наклонилась ближе, заглядывая в самую душу. — И против всех пойдешь?
— Против всех, — твердо ответил Игнат. — Лишь бы она жила и улыбалась.
— Хорошо, — протянула Таисия, и голос её загудел, как ветер в печной трубе. — Вижу, не врешь.
По щеке Игната скатилась одинокая слеза, но он даже не моргнул.
— Ступай, — велела она, отступая. — Но запомни наказ: пока за околицу не выедешь, назад не оборачивайся. В зеркала не смотри. И матери своей — ни слова. Молчи, как рыба. Понял?
— А как же… помощь? — растерянно спросил он.
— Не твоя забота. Сделано будет. Главное — язык за зубами держи. Особенно с матерью.
Дверь распахнулась сама собой, приглашая на выход. Игнат поклонился хозяйке и поспешил прочь. С подоконника его провожали два пара глаз: угольные — кошачьи, и вернувшиеся из тьмы — вороньи.
Уже в машине, выезжая на лесную дорогу, он боролся с навязчивой мыслью: «Почему матери нельзя? Она ведь бабушкой стать хотела, переживает…». Лес вокруг словно взбесился: ветки хлестали по стеклам, где-то вдалеке выли волки. Страх подступал к горлу.
Дикое, почти физическое желание заставило его потянуться взглядом к зеркалу заднего вида. Казалось, кто-то шепчет: «Оглянись, проверь». Он зажмурился, вцепившись в руль до побеления костяшек, и прочел про себя молитву.
Над крышей автомобиля пронеслась тень, хлопнув крыльями. Игнат открыл глаза — наваждение исчезло. Зеркало отражало лишь темноту. Он выдохнул и нажал на газ.
…К Светлане Николаевне он влетел, едва дыша. Мила не спала. Она была всё так же слаба и прозрачна, но мертвенная бледность отступила. Увидев мужа, она слабо, но искренне улыбнулась. И эта робкая улыбка сказала Игнату больше, чем любые слова врачей: самое страшное позади.
Дома его ждал не теплый очаг, а засада. Марина Александровна встретила сына в прихожей, и вид у неё был страшный. Лицо перекосило от злобы, в глазах плескалось безумие, смешанное с ненавистью. Она смотрела на Игната так, словно перед ней стоял не родной сын, а заклятый враг, укравший у неё жизнь.
— Мама… Ты чего? На тебе лица нет… — отшатнулся Игнат, испуганный этой метаморфозой.
— А ну стоять! — взвизгнула она, коршуном налетев на него. Пальцы мертвой хваткой впились в грудки его куртки. — Где тебя черти носили?! Отвечай! Что ты там задумал за моей спиной?!
Она трясла его с неестественной силой, требуя отчета:
— Говори, щенок! У кого был? Кому кланялся? Что скрываешь?!
Игнат набрал было воздуха, чтобы успокоить её, сказать, что ездил к Миле, что ей лучше… Но язык словно прилип к гортани. Перед глазами всплыло суровое лицо Таисии и её наказ: «Ни слова матери». Рот захлопнулся сам собой. Он молчал, глядя в перекошенное лицо матери.
— Молчишь?! — её голос сорвался на хрип. — Тварь ты неблагодарная! Весь в папашу своего пошел, такое же отродье!
Поняв, что ни слова не добьется, она с отвращением плюнула ему под ноги и толкнула в грудь:
— Вон с глаз моих! Видеть тебя не хочу! Запрись в своей норе и не высовывайся! Нет у меня больше сына!
Игнат, не проронив ни звука, ушел в свою комнату. Но покой ему только снился. Едва голова коснулась подушки, его затянуло в липкий, душный морок.
Ему виделся лес — черный, живой, дышащий угрозой. На поляне стояла Таисия, держа в руках рубаху Милы. Рядом, как изваяние, застыл огромный кот Черныш, а на плече ведьмы сидела ворона Луна, сверкая глазами-бусинами.
Вдруг картина сменилась. Игнат увидел мать. Босая, в одной ночнушке, простоволосая, она бежала сквозь чащу, раздирая кожу о колючие ветки. А сверху на неё пикировала черная птица. Луна била крыльями, клевала лицо, выцеливая глаза. Марина Александровна разевала рот в немом крике, но лес поглощал звуки — была лишь звенящая, мертвая тишина.
А в стороне, у корней старого дуба, Черныш деловито раскапывал лапами яму, приговаривая человеческим голосом:
— Любишь земельку, Марина? Любишь… Вот и ешь её теперь. Это тебе за суп с отравой. Невестку извести хотела, внука в утробе сгубила… Получай сполна.
— Свершилось, — разнесся над лесом ледяной вердикт Таисии. — Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Равновесие восстановлено.
— Моими устами, их когтями — суд идет! — вторило эхо.
Игнат метался по кровати, сгорая в лихорадке сна. Он всё понимал, хотел вмешаться, спасти мать, но тело было словно спеленуто невидимыми путами. Ему оставалось только смотреть, как вершится страшное правосудие.
— Погоди, старая… Сейчас мы твою гнилую душу поглубже спрячем… — урчал кот, утрамбовывая землю.
Кошмар оборвался внезапно, с первыми лучами солнца. С улицы донесся грохот и настойчивые крики.
— Игнат! Вставай! Беда! — голос Захара пробился сквозь пелену.
Игнат вскочил, сердце колотилось как бешеное. Выбежал на крыльцо и остолбенел. Двор был полон людей. А посреди этой толпы стояла Мила — живая, с ярким румянцем на щеках, словно и не лежала вчера при смерти.
Но взгляды людей были устремлены не на неё. В стороне, у забора, лежало что-то накрытое дерюгой. Из-под грубой ткани виднелась знакомая рука.
— Мама… — выдохнул Игнат, ноги подкосились, и он осел прямо на ступени.
Сон не врал. Всё было правдой.
— Зачем же ты так… и нас, и себя… — шептал он побелевшими губами. — За что?
Марину Александровну нашли на меже, неподалеку от дома знахарки Светланы. Кто-то из баб потом судачил, что, может, совесть её замучила, шла прощения у невестки просить. Да только не дошла. В высокой траве не заметила брошенную борону, споткнулась и упала прямо на ржавые железные зубья. Смерть была мгновенной.
Хоронили её спешно, уже на следующий день, нарушив обычай ждать трое суток. Словно земля сама торопилась принять её и скрыть эту историю.
...С тех пор жизнь в доме Игната наладилась. Жили они с Милой душа в душу, беды обходили их стороной. Родились у них двое деток. Младший сынишка — крепыш, весь в отца. А вот старшая дочь…
Девочка росла смышленой, но внешность имела диковинную. Глаза у неё были черные, бездонные, а волосы — чудные: в одной косе переплетались пряди угольного, рыжего и серебряно-белого цвета. Точь-в-точь как у той, что жила на краю леса. Местные старухи при встрече с девочкой крестились и боязливо отводили глаза: «Отметила её ведьма, ох, отметила...»
Захар, к удивлению многих, женился на Тамаре — той самой дочке председателя. Уехали они в город, Захар поступил в институт, выучился на инженера. С Игнатом дружбу не прервал, стал крестным его сыну.
А вот дочку покрестить так и не удалось. То священник заболеет, то церковь закрыта, то крестный в командировку уедет...