Я заметила его сразу – мужчину с охапкой воздушных шаров посреди апрельского парка. Шары покачивались над его головой, красные, жёлтые, синие, будто кто-то вырезал кусок радуги и привязал к его руке. Солнце било в глаза, и на секунду мне показалось, что это не человек вовсе, а фигура из детской книжки – волшебник, забредший сюда из другого мира.
– Тётя Юлия, смотри! – Митя дёрнул меня за рукав. – Шарики!
Племяннику было пять, и он ещё не научился скрывать восторг. Подпрыгивал на месте, тянул меня к мужчине. Ноги у него не слушались – он не мог стоять спокойно, когда видел что-то интересное. Вечный двигатель в синей курточке.
Я не сопротивлялась. Сестра попросила погулять с ним, пока сама разбирается с документами на квартиру. Какие-то бумаги из БТИ, справки, копии – я не вникала. Просто сказала: «Конечно, приведу к трём». Суббота, апрель, солнце – почему бы и нет. К тому же Митя – единственный ребёнок в моей жизни. Других нет и, наверное, не будет. Так что я соглашалась на каждую прогулку.
Мы пересекли аллею и вышли к фонтану. Он ещё не работал после зимы – чаша была сухой, с прошлогодними листьями в углах. Но место всё равно притягивало людей. Скамейки вокруг, продавец мороженого неподалёку, детская площадка в двух шагах.
И мужчина с шарами – прямо в центре.
Вокруг него собрались дети. Трое, четверо, нет, больше – я насчитала семерых. Каждый получал шар и убегал, сияя. Родители стояли в стороне, улыбались, кивали. Никто не лез за кошельком.
– Пойдём, пойдём! – Митя уже тащил меня.
Мы встали в очередь. Передо мной – мама с двумя мальчиками-близнецами. Оба хотели жёлтый. Мужчина с шарами спокойно отвязал два жёлтых, отдал каждому. Мальчики умчались.
Наша очередь.
Я рассмотрела его ближе. За пятьдесят, ближе к шестидесяти. Клетчатая фланелевая рубашка, выцветшая на плечах, но чистая и аккуратно заправленная. Руки крупные, с короткими ногтями. Лицо спокойное, но глаза – глаза смотрели внимательно. Он не улыбался широко, как улыбаются продавцы. Просто был здесь. Присутствовал.
Голос у него оказался негромкий, с хрипотцой, будто он долго молчал перед тем, как заговорить.
– Выбирай, – сказал он Мите и наклонился так, чтобы шары оказались на уровне детских глаз.
Митя замер. Это было серьёзно. Выбор цвета – дело ответственное.
– Красный! – наконец объявил он.
Мужчина кивнул, будто это был единственно правильный ответ. Отвязал красный шар – глянцевый, яркий, с белой ленточкой – и протянул Мите. Племянник схватил шар обеими руками и прижал к груди, будто боялся, что тот улетит.
– Спасибо! – выпалил он и побежал к ближайшей скамейке.
Я потянулась к сумке. Достала кошелёк.
– Сколько?
Мужчина покачал головой.
– Бесплатно.
Я моргнула. Посмотрела на шары. Их было много, штук тридцать, может больше. Гелий, ленты, сами шары – это же деньги.
– Но...
– Бесплатно, – повторил он мягко и отвернулся к следующему ребёнку.
Я отошла к скамейке, села рядом с Митей. Он болтал ногами, разглядывал шар, дёргал за ленточку. Счастлив. Полностью, безоговорочно счастлив – из-за куска латекса с гелием. Дети умеют это. Взрослые – разучиваются.
И тут я заметила.
На ленточке висела маленькая картонная бирка. Размером с визитку, может чуть меньше. Я наклонилась, повернула её к себе.
«Улыбнись за неё. Соня».
Я перечитала. Ещё раз. Улыбнись за неё. Соня. Имя. И просьба. Или пожелание. Или что-то ещё – что-то, чего я не понимала.
– Тётя Юлия, пойдём на горку?
Митя уже соскочил со скамейки. Шар покачивался над его головой. Я кивнула, встала. Но оглянулась на мужчину. Он раздавал шары. Один за другим. Каждому ребёнку. И на каждом – эта бирка.
Кто такая Соня?
***
Мы пошли к детской площадке. Митя залез на горку, скатился, залез снова. Потом побежал к качелям, потом к песочнице, потом обратно на горку. Шар он привязал к запястью, и тот весело покачивался при каждом движении – красное пятно среди весенней зелени.
Я сидела на скамейке рядом с другими мамами. Они обсуждали детсады и кружки. Я не прислушивалась.
Смотрела на бирку.
Она покачивалась на ветру, иногда переворачивалась. Но я уже запомнила слова. Улыбнись за неё. Соня.
Может, это какая-то акция? Благотворительность? Но тогда было бы написано что-то другое. Название фонда. Логотип.
А тут просто имя. И просьба.
Через час Митя устал. Мы купили мороженое в ларьке и сели на другую скамейку, ближе к выходу из парка. Шар по-прежнему болтался на руке у племянника, красный на фоне голубого неба.
– А почему дядя шарики бесплатно даёт? – спросил Митя с набитым ртом.
Я промокнула ему подбородок салфеткой.
– Не знаю.
– Может, он волшебник?
– Может.
Митя кивнул, принял этот ответ и вернулся к мороженому. Для него мир был прост. Есть волшебники, которые дарят шары. Есть тёти, которые покупают мороженое. Всё логично.
А я всё смотрела на бирку.
Мужчина всё ещё стоял у фонтана. Шаров стало меньше, но дети подходили, и каждый уходил со своим кусочком радуги.
Когда Митя доел мороженое и начал зевать, я поняла – пора домой. Сестра ждала к трём. Но что-то не давало мне уйти.
– Подожди минутку, – сказала я племяннику. – Я только спрошу кое-что.
Митя пожал плечами и полез в карман за машинкой. Я вернулась к фонтану.
Мужчина остался один. Дети разбежались – наступило сонное время между обедом и полдником. На руке у него висело штук десять шаров.
– Извините, – начала я.
Он повернулся. Глаза – да, я правильно заметила. Внимательные. Он смотрел так, будто привык видеть. Не просто смотреть – видеть.
– Можно спросить?
Он кивнул.
– Кто такая Соня?
Пауза. Долгая. Я слышала, как где-то чирикают воробьи, как за деревьями гудит автобус. Он молчал.
– Моя дочь.
Три слова. Простые, тихие. И всё изменилось.
– Она...
– Умерла, – он сказал это без надрыва, просто как факт. – Десять лет назад. Семь лет ей было.
Я не знала, что сказать. Стояла и молчала. Ветер качал шары над его головой.
– Она любила воздушные шары, – продолжил он. – Каждые выходные просила пойти в парк. «Папа, купи шарик!» Красный, обычно красный. Иногда жёлтый, как солнце. И улыбалась. У неё была такая улыбка – с ямочками на щеках. Знаете, когда ребёнок улыбается, и кажется, что мир становится светлее?
Я сглотнула. В горле – ком.
– После того как... – он помолчал, подбирая слова. – После того как её не стало, я не знал, что делать. Жена сказала – надо как-то жить. А я не мог. Сидел дома, смотрел на её комнату. Всё осталось на месте. Игрушки, книжки, рисунки на стене. Она любила рисовать – солнце, цветы, себя и меня за руку. И шарик. Последний, который мы купили. Сдулся уже, конечно. Но выбросить не мог. Лежит на полке до сих пор.
Он замолчал. Мимо прошла женщина с коляской. Посмотрела на шары, но не остановилась.
– Жена умерла через два года, – добавил он тихо. – Сердце. Врачи сказали – износ. Я думаю, это горе. Горе убивает медленно.
Я не могла вымолвить ни слова.
– А потом я пришёл сюда. В этот парк. Сам не знаю зачем. И увидел детей. Много детей. Бегают, смеются, едят мороженое. И улыбаются. Как она. А она – больше не может.
Он посмотрел на шары.
– И тогда я решил. Если она не может улыбаться – пусть другие улыбаются за неё. Пусть каждый ребёнок с шариком улыбнётся. Хоть на секунду. Этого достаточно.
– Десять лет? – голос мой дрогнул. – Вы раздаёте шары десять лет?
– Каждые выходные. Кроме зимы – холодно, детей мало. Но с апреля по октябрь – каждую субботу и воскресенье. Она любила этот фонтан. Бросала в него монетки и загадывала желания.
Я попыталась посчитать. Два дня в неделю. Полгода в году. Десять лет. Тысячи шаров. Тысячи детских улыбок.
– А бирки? – спросила я. – Зачем бирки?
– Чтобы не забывали. Дети не читают, им всё равно. Но родители читают. И может быть, потом, когда уложат ребёнка спать, найдут эту бирку и подумают – как хорошо, что мой улыбается. Как хорошо, что он есть. Что он рядом.
Я почувствовала, как защипало глаза.
– Вас зовут...
– Григорий.
– Григорий, – повторила я. – Я Юлия.
Он кивнул. И протянул мне шар. Синий.
– Возьмите. Для племянника. У него уже есть, но второй не помешает.
Я взяла шар. Бирка покачивалась на ветру. Те же слова. То же имя.
– Спасибо, – сказала я. – За шар. И за историю. И за... за всё.
Он чуть улыбнулся. Первый раз за весь разговор.
– Это я должен благодарить. Вы спросили. Мало кто спрашивает. Берут шары, кивают, уходят. А вы спросили.
Я не знала, что ответить. Поэтому просто кивнула и пошла к Мите.
***
Всю дорогу до дома сестры я молчала. Митя болтал про горку, про мороженое, про волшебника с шариками. Рассказывал, что познакомился с мальчиком Пашей на горке, и Паша сказал, что у него дома есть настоящий робот. Я кивала, но мыслями была далеко.
Семь лет. Всего семь. И потом – тишина. Пустая комната с рисунками на стенах. Сдувшийся шарик на полке. Жена, которая не выдержала.
И человек, который решил, что чужие дети будут улыбаться за его ребёнка.
Сестра открыла дверь, Митя влетел в квартиру с воплем «Мама, смотри!». Я передала ей сына – точнее, он сам вырвался и помчался в комнату. Синий шар я держала в руке.
– Откуда второй? – удивилась сестра.
– Подарили. В парке мужчина раздаёт. Бесплатно.
Сестра подняла бровь.
– Бесплатно? Просто так?
– Да.
Она хотела спросить ещё – я видела это по её лицу. Но Митя уже тянул её за руку. Сестра развела руками и ушла за ним.
Я оставила синий шар на вешалке в прихожей. Бирка покачивалась в сквозняке. Улыбнись за неё. Соня.
Вышла из подъезда. Постояла, посмотрела на небо. Апрельское, яркое, с редкими облаками.
Улыбнись за неё.
Я улыбнулась. Сама не заметила как.
***
Вечером, уже дома, я сидела на кухне. Чай остыл, за окном темнело. Квартира – однушка в спальном районе – казалась пустой. Она и была пустой. Только я, холодильник, телевизор, который я почти не включала, и цветок на подоконнике, который я забывала поливать.
Мне тридцать четыре. Работа – бухгалтерия в строительной фирме. Цифры, отчёты, сводки. Ничего интересного. Деньги приходят, деньги уходят, я считаю то, что осталось. Коллеги – нормальные, но не друзья.
Сестра с Митей – вся моя семья. Родители умерли давно, ещё когда я училась в институте. Отец – инфаркт, мама – через год. Как жена Григория. Горе убивает медленно.
Мужа не было. Детей – тоже. Были попытки – встречалась с кем-то в двадцать пять, в двадцать восемь, в тридцать один. Не складывалось. Не потому что они были плохие – просто не складывалось.
И я никогда особо не думала об этом. Работа, дом, иногда сестра с племянником. Привыкла. Так проще. Никаких ожиданий – никаких разочарований.
Но сегодня...
Сегодня я смотрела на мужчину, который раздаёт шары в память о дочери. На его лице не было отчаяния. Только тихая печаль и что-то ещё – что-то светлое. Он потерял всё – ребёнка, жену, смысл жизни. И вместо того чтобы замкнуться, начал дарить радость чужим детям.
А я? Что дарю я?
Я налила себе новый чай. Горячий. И долго сидела, думая.
***
Рабочая неделя тянулась медленно. Понедельник, вторник, среда. Цифры, таблицы, звонки. Всё как обычно. Но я ловила себя на том, что думаю о парке. О шарах. О бирке в прихожей у сестры.
В четверг позвонила сестра.
– Юль, ты в субботу свободна?
– А что?
– Митя спрашивает про дядю с шариками. Хочет снова в парк.
– Я приду, – сказала я быстро. Слишком быстро. – Могу погулять с ним.
Положила трубку. И поняла, что жду.
***
Суббота выдалась пасмурной, но без дождя. Низкие облака, серое небо, ветер прохладный. В одиннадцать встретились у входа в парк. Сестра, Митя и я.
Племянник сразу схватил меня за руку и потащил вперёд.
– Пойдём к дяде с шариками!
Сестра шла рядом, смотрела на меня с любопытством.
– Ты какая-то странная последнюю неделю, – сказала она тихо. – Задумчивая. Что случилось?
– Потом расскажу.
Он был на месте.
Та же клетчатая рубашка, выцветшая на плечах. Те же шары – много, разноцветные. Те же дети вокруг. И родители, которые улыбались, кивали, уходили.
Митя рванул к нему.
– Здравствуйте! Можно мне зелёный?
Григорий посмотрел на него. Потом на меня. Узнал. Кивнул.
– Выбирай.
Митя получил зелёный шар и умчался на площадку. Сестра смотрела вслед.
– Бесплатно, – сказала она задумчиво. – Правда бесплатно.
– Да.
– Почему?
Я помолчала.
– Спроси его.
Сестра посмотрела на меня. На Григория. Потом покачала головой.
– Не буду. Это что-то личное, да?
– Да.
Она больше не спрашивала. Мы пошли к Мите.
***
Через час сестра увела Митю домой – ему надо было есть и спать. Я осталась. Сказала, что догоню. Хотела посидеть.
Подошла к фонтану. Григорий раздавал последние шары – осталось штук пять.
– Здравствуйте, Григорий.
Он повернулся.
– Юлия.
Пауза. Ветер трепал шары.
– Я хотела сказать спасибо. За прошлую неделю. За историю. Я много думала.
Он кивнул.
– И ещё, – я вдруг поняла, что хочу сказать. – Можно мне шар?
Он чуть приподнял брови. Взрослые редко просили.
– Для меня. Не для ребёнка. Для себя.
Григорий смотрел на меня долго. Потом улыбнулся – тихо, едва заметно.
– Выбирайте.
Я посмотрела на шары. Красные, синие, жёлтый, зелёный.
– Красный.
Как Соня.
Он отвязал шар. Тот самый, глянцевый, яркий. Протянул мне.
Я взяла. Бирка покачивалась. Я прочитала, хотя знала наизусть.
«Улыбнись за неё. Соня».
И улыбнулась.
Не потому что надо. Не потому что так написано. А потому что вдруг поняла – вот оно. То, чего мне не хватало. Не мужа. Не детей. Не карьеры. Просто – смысла. Простого человеческого смысла. Чего-то, ради чего просыпаться.
Этот мужчина потерял дочь – и нашёл способ жить дальше. Не для себя. Для других. Для детей, которые улыбаются. Для родителей, которые прочитают бирку и обнимут своих.
И я... я тоже могу. Как-нибудь. По-своему. Найти что-то, ради чего.
– Спасибо, – сказала я. – Григорий.
Он молча кивнул.
Я отошла к скамейке. Села. Шар покачивался над головой. Красный на фоне серого апрельского неба.
Мимо пробежал мальчик с синим шаром. За ним – девочка с розовым. Мама догоняла их, смеялась. Бирки мелькали на ленточках.
Тысячи детей за десять лет. Тысячи улыбок. За девочку, которая больше не может.
Я посмотрела на бирку ещё раз.
Улыбнись за неё.
Держала шар крепко. Как что-то важное. Как напоминание. Как начало.
Ветер качал его – мягко, будто укачивал ребёнка.
А где-то у фонтана Григорий раздавал последние шары. И дети улыбались. За Соню. За всех, кто не может. За всех, кто остался.