Когда теряется ребёнок, включается иной отсчёт времени — не по часам, а по ударам сердца, которое не может биться спокойно в пустом доме. Бабушка Елена Ивановна плакала у окна. Люди с фонарями уходили в тайгу. И только одно живое существо не металось и не кричало.
Кошка Мурка, потянувшись носом к ветру, тихо соскочила с подоконника и растворилась в белой мгле. Её не хватились. О ней даже не подумали. В суматохе, в слезах, в ужасе, накрывшем дом, просто не вспомнили. Да и не до того было: ребёнок пропал.
Не знали они, что у кошки своя задача. Свои, не отменяемые человеком, дела.
На третий день поисков Матвей опустил голову. Он и ещё десяток мужиков обшарили всё вокруг посёлка. Вернулись с обмороженными щеками и каменной тяжестью внутри.
Следы зимой хрупки и недолговечны. Пурга заметает их за считанные минуты, превращая в гладкое, безмолвное полотно. Тайга берёт и не отдаёт. Так было всегда.
Матвей вышел во двор, чтобы наколоть на утро дров. Занёс топор над поленом — и вдруг замер. Кожа на спине похолодела. Он почувствовал на себе взгляд.
Из-за угла сарая, отряхивая с ушей снежную крупу, на него смотрела полосатая соседская кошка, бабушкина Мурка. Вся в инее, с облепленными снегом лапами.
Глаза её, жёлтые и плоские, впивались в него. Не просили — требовали. Она мяукнула, звук короткий и рвущий, повернулась и сделала два чётких шага от крыльца в сторону леса. Потом обернулась снова. Ждала.
«Ты чего? — голос у Матвея сорвался на хрип. — Домой ступай, дура. Замёрзнешь».
Кошка не двинулась с места. Она застыла в низкой, пружинистой стойке, кончик хвоста отбивал по снегу нервную дробь. И тут Матвея, бывалого охотника, будто обухом по темени ударило. Так замирает гончая, выследившая зверя. Это не просьба о помощи. Это призыв. Иди за мной.
«Идти за тобой?» — слова выскочили сами, глупые и нелепые.
Мурка отозвалась тем же отрывистым «мяу», уже поворачиваясь к лесу. Решение было принято.
Отвернуться — значит смириться. Значит, признать, что тайга и правда оборвала всякую нить. Этого он сделать не мог.
Матвей выругался сквозь зубы, сунул топор за поленницу. Он действовал теперь на сцепке глухого инстинкта и нового, острого предчувствия.
Выволок из сеней канистру, долго раскачивал замёрзший «Буран», долил горючего. Мотор, прокашлявшись, наконец взревел — грубым, живым звуком посреди белой немоты.
Кошка не убежала. Она терпеливо сидела под березой, и лишь когда он сел в седло и кивнул, побежала вперёд — не по дороге, а сразу в чащу.
Дальше началась изматывающая погоня. Он не мог ехать за ней напрямую — буреломы, скрытые под снегом пни заставляли искать объезды, лавировать между стволами, терять её из виду.
Но кошка работала как живой маяк. Она бежала по какому-то своему, извилистому маршруту, и каждый раз, когда Матвей выезжал на очередную прогалину, он снова видел её — то мелькающую между деревьями, то сидящую на валежине и смотрящую на него жёлтыми, не моргающими глазами.
Будто говоря: Ну что ты копаешься?
Через час езды чаща стала непроходимой. Матвей заглушил мотор у огромного, засыпанного снегом бурелома.
Мурка взбежала на него, оглянулась и спрыгнула с другой стороны. Приговор. Дальше — только пешком. Он снял со снегохода притороченные лыжи-снегоступы и рюкзак.
Теперь они шли пешком. Серая шкурка в сизом свете сливалась с тенями, и только чёрные полосы на спине маячили, как пунктирная нить. Он шёл, не спуская с неё глаз, боясь, что вот сейчас она растворится в темноте окончательно.
Мурка двигалась с остановками: замрёт, голова приподнята, ноздри трепещут, улавливая в ледяном потоке одну-единственную нить.
Они вышли к озеру Дальнему, когда зимний свет уже начинал таять. Мурка, уже не оглядываясь, рванула по гладкому, тускло белеющему снегу к тёмному пятну сторожки.
Он постучал, обмирая от ожидания. «Хозяева! Отзовитесь!»
Дверь распахнулась не сразу. Сначала зашуршало скобой засова, щёлкнуло. Потом створка отъехала, пропуская в щель полоску тёплого, пахнущего дымом света. На пороге стояла Женя. За ней, в полумраке, плясал огонёк в топке печки.
«Дядя Матвей!» — выдохнула она, и всё её маленькое, трое суток державшееся тело вдруг обмякло и повисло у него на руках. Он подхватил девочку, вжавшуюся лбом в его колючий воротник.
Мурка, уже внутри, вылизывала свои ободранные в кровь подушечки лап, устроившись на табуретке.
«Вот кто меня к тебе привёл, — хрипло сказал Матвей, глядя на кошку. — Не я тебя нашёл. Это она за мной пришла».
Потому что так всё и было.
Женя тогда не послушалась бабушку и ушла кататься за посёлок. Лыжи мягко поскрипывали по насту, она улыбалась. Но с севера уже наползала сизая стена. Пурга начиналась не постепенно — обрушилась сразу, превратив мир в белую, воющую круговерть.
Девочку кружило, как щепку. Лыжи вязли в сугробах, лицо резало ледяной крошкой. Она шла, уже не понимая куда, просто отрывала ноги от снежной хляби и ставила их снова. Пока не стукнулась лбом о что-то твёрдое. Не в дерево — в стену.
Избушка. Она колотила в дверь окоченевшими кулаками, кричала сипло — в ответ лишь вой ветра. Отчаянье схватило за горло. И тогда, сквозь панику, прорезался обрывком разговор.
Дядя Матвей говорит соседу: «...а замок в лесных сторожках, он, Василич, не от людей. Он от зверя. Ключ на притолоке оставляют, либо в щель суют между брёвнами... ».
Женя встала на цыпочки, запустила руку под карниз, в снежную шапку, наросшую над дверью. Пальцы скользнули по льду, нащупали гладкое дерево, щель... И в ней — холодный металл. Не просто холодный — обжигающий, как огонь. Ключ. Она сжала его, впиваясь в прорезь, вставила, навалилась всем весом. Слышала, как скрипит что-то ржавое внутри. Щёлк.
Дверь подалась, впустив её в темноту. Внутри пахло мышами, старой золой и сухими травами. Она, не раздеваясь, заползла на топчан и проспала, как убитая, до серых сумерек. Проснулась от того, что зубы сами собой выбивали дробь. Тогда принялась за печь.
Дрожащими пальцами щипала лучину, как учил дядя Матвей, когда они с бабушкой с ним за морошкой ходили. Три спички сломала, четвёртая чиркнула, вспыхнула синим. Огонь, живой и жадный, загулял по щепкам.
Наутро, когда буран чуть притих, нашла на полке мешок с овсянкой, жёсткой, как камень, ком сала в тряпице, соль в консервной банке. Сварила кашу, жидкую, с комками, самую вкусную в жизни.
Потом, чувствуя себя хозяйкой, взяла у двери лопату и стала прокапывать траншейку к колодцу-журавлю. И тут увидела.
Из леса, проваливаясь в снег, выкатился серый, облепленный снежными колтунами комок.
«Мурка!» — закричала Женя, бросила лопату.
Кошка, добравшись до крыльца, села, вытянув передние лапы, и смотрела на неё, не мигая. Потом громко, хрипло мяукнула. Женя шагнула к ней, но Мурка отпрыгнула назад, в сторону леса. Снова мяукнула. Звала.
Но девочке было страшно отойти от избушки. И ветер снова набирал силу, закручивая снежные вихри над озером.
«Иди сюда! — крикнула она. — Иди в дом!»
Мурка зашла. Сжевала, предложенный Женей кусочек сала и тут же уснула, прижавшись к тёплому боку девочки.
А наутро, едва Женя приоткрыла дверь, чтобы набрать воды из колодца, Мурка выскочила и нырнула в белую круговерть.
Женя ждала. Она грела в котелке воду. Ела кашу с салом. Сидела у окна и смотрела на лес.
И дождалась. Сначала — скребущего звука у двери. Потом — тяжёлых, уверенных шагов по скрипучему снегу. Потом — стука, от которого её сердце кувыркнулось и замерло.
Мурка привела помощь.
На обратном пути Мурка спала у Жени за пазухой, свернувшись тёплым комочком. Матвей аккуратно вёл снегоход.
Он думал о том, что всю жизнь верил в простые истины: собака — друг, кошка гуляет сама по себе. Теперь эта правда рассыпалась в прах. Оставался только факт: эта кошка прошла сквозь пургу дважды. И привела его. Точно в цель. Как самый лучший пёс.
Когда они въехали в посёлок и бабушка, выбежав на скрипучий снег, прижала к себе Женю, а потом, спотыкаясь, опустилась перед кошкой на колени, Мурка не вырвалась. Она позволила себя гладить по взъерошенной шерсти.
В доме пахло хлебом и сушёной малиной. Женя, укутанная в платок, сидела на лавке и беззвучно плакала, запивая слёзы горячим чаем. Мурка, обойдя комнату, потерлась головой о ножки всех стульев, забралась на печь и свернулась калачиком.
Матвей, стоя в дверях и снимая скрипящий от наледи тулуп, смотрел на них по очереди: на девочку, прильнувшую к теплу кружки, и на кошку.
Мурка спала на печи и мурлыкала, будто говорила: «Всё. Теперь можно отдыхать».
Друзья, если любите читать рассказы про животных и не только приглашаем в наш канал в MAX