Зелёные луга Гринвича, раскинувшиеся у самой Темзы, в день Святого Георгия мало напоминали идиллический пейзаж. Пестрые палатки знати теснились, словно грибы после дождя. В воздухе, пропитанном запахом жареного мяса, конского пота и раскалённого железа, стоял непрерывный гул: говор толпы, фанфары герольдов, лязг оружия на тренировочных площадках. Для Оливера, чьи последние недели прошли в тишине дорог и мрачных кабинетах, эта какофония была ошеломляющей.
Он стоял в тени своего шатра, дожидаясь вызова на поле. Его доспехи, не уступающие теперь в качестве доспехам знати (щедрый «аванс» от Уорика), сверкали холодной полировкой. Но внутри всё было сжато в тугой, трепещущий узел. Он повторял про себя уроки Хьюго. Не сила. Скорость. Расчёт. И ещё одно имя, выжженное в памяти: сэр Эдгар Рейнольдс. Сокол.
С противоположного конца поля, из-под знамён с гербом Бомонта, на него смотрел тот самый рыцарь. Высокий, грузный, в латах с искусно вычеканенными перьями на плечах. Его взгляд, даже на расстоянии, был тяжёлым и оценивающим, как у мясника в лавке. Оливер отвел глаза, делая вид, что изучает копьё. Показывать интерес или страх было нельзя.
Первый его поединок был против молодого, пылающего азартом баронета из Норфолка. Мальчик, рвавшийся в бой. Оливер, следуя новой стратегии, не стал ломать его стремительной атакой. Он парировал, уворачивался, заманивал, и когда противник, разгорячённый и уверенный в победе, совершил очевидный перебор, Оливер лёгким, точным ударом копья в центр щита выбил его из седла. Зрители ахнули — не от мощи, а от неожиданной, почти математической точности. Это был не грубый нокаут, а изящная постановка мата.
Из ложи, где сидел Уорик с королевскими особами, донёсся одобрительный кивок графа. Оливер не смотрел в сторону Изабеллы. Он боялся отвлечься.
Второй бой был сложнее. Противник — опытный, хладнокровный ветеран многих кампаний. Здесь пришлось бороться по-настоящему, парируя сильные, выверенные удары. Оливер чувствовал, как дрожат мышцы от напряжения. Он снова вспомнил Хьюго, портового наёмника, все уроки последних месяцев. Он не пытался пересилить. Он переигрывал. Заставлял противника тратить силы, открываться, и в решающий момент, когда тот занёс руку для мощного бокового удара, Оливер резко сократил дистанцию и нанёс короткий прямой удар эфесом меча в забрало. Противник рухнул с коня, оглушённый. Победа. Снова.
Теперь на него смотрели по-другому. Не как на грубоватого выскочку, а как на опасного, умного бойца. В его сторону полетели дамские платки. Он механически поднял один, не глядя, и закрепил на копье. В ушах стоял звон, смешанный с рёвом толпы.
И вот прозвучал вызов, которого он ждал и которого боялся.
— Сэр Оливер Сент-Клер против сэра Эдгара Рейнольдса! К оружию!
Они съехались на середину поля. Рейнольдс был массивнее, его конь — тяжелее. Он не спешил, его забрало было опущено, превращая лицо в безличную железную маску.
— Слышал, ты умеешь считать удары, выскочка, — донёсся из-под стали глухой, насмешливый голос. — Посчитай этот.
Он не стал церемониться. Его первая атака была подобна удару тарана. Оливер едва успел подставить щит, ощутив, как суставы руки онемели от чудовищной силы. Конь под ним попятился. Рейнольдс бил не столько чтобы победить, сколько чтобы сломать, уничтожить, стереть с поля. Каждый удар его меча, тяжёлого, как топор, грозил раздробить кости даже сквозь латы.
Оливер отступал, парировал, чувствуя, как его собственная сила тает под этим катком. Он искал слабость, но Рейнольдс был опытен и осторожен, его оборона казалась монолитной. В какой-то момент, отбивая очередной сокрушительный удар, Оливер почувствовал острую боль в ранее травмированном плече. Рука дрогнула. Это было мгновение, но его хватило.
Рейнольдс, словно акула, учуявшая кровь, ринулся в прорыв. Его меч, описав короткую дугу, целился не в щит, а в сочленение нагрудника и наплечника Оливера — уязвимое место. В последнее мгновение Оливер инстинктивно дёрнул поводья, и конь шарахнулся в сторону. Лезвие со скрежетом скользнуло по стали, не причинив вреда, но сбив Оливеру шлем набок.
На миг его мир сузился до щели в деформированном забрале. Он видел только ноги коня Рейнольдса, клочок травы и свою собственную перчатку на поводьях. В ушах завывала толпа, голос хриплого герольда, и где-то глубоко внутри — спокойный, холодный голос Хьюго: «Он сильнее. Значит, он тяжелее. И медленнее на поворотах.»
Оливер не стал поправлять шлем. С диким рыком, который вырвался из его груди сам по себе, он неожиданно для всех, включая самого Рейнольдса, бросился не в атаку, а в манёвр. Он заставил своего более лёгкого и поворотливого коня кружить вокруг тяжёлого дестриэ противника, не вступая в прямой контакт. Он наносил несильные, но точные и досадные удары по спине, крупу коня Рейнольдса, по его правому боку — стороне, с которой тому было неудобно бить.
Это была не рыцарская тактика. Это была тактика лучника или конного стрелка — измотать, вывести из себя. Рейнольдс бешено разворачивался, пытаясь догнать вертящегося вокруг него противника, но его тяжёлый конь уже уставал, а ярость застилала рассудок. Оливер видел, как доспехи сокола начинают работать против него, перегреваясь на солнце и сковывая движения.
И тогда, когда Рейнольдс в очередной раз неуклюже развернулся, подставив на мгновение левый бок, где его щит был отведён слишком далеко, Оливер совершил то, чего от него не ждали. Он бросил своё копьё (формально это не запрещалось, но считалось дурным тоном) прямо под ноги коню Рейнольдса. Испуганная лошадь встала на дыбы. В этот момент Оливер, выхватив меч, всадил его не в рыцаря, а в крепление его стремени. Ремень лопнул.
Сэр Эдгар Рейнольдс, потеряв опору, с глухим стуком рухнул на землю, увлекая за собой тяжёлое седло. Он лежал, беспомощный, как перевёрнутый жук, оглушённый падением и яростью. Оливер подъехал и приставил остриё меча к щели его забрала.
— Сдаёшься? — его голос был хриплым, но твёрдым.
Из-под стали донёсся нечленораздельный рёв бессильной злобы. Но кивок был.
Тишина, наступившая на поле, была оглушительнее любых аплодисментов. Потом её разорвал сначала нерешительный, а потом нарастающий, как прилив, рёв толпы. Это была не просто победа. Это был разгром. Унижение тяжёлой кавалерии лёгкой тактикой. Вызов самому духу старых турнирных традиций.
Оливер, наконец поправив шлем, медленно направил коня к ложам знати. Его взгляд искал и нашёл Изабеллу. Она стояла, прижав руки к груди, её лицо было бледным, но глаза горели таким ярким, безудержным восторгом, что у него перехватило дыхание. Рядом с ней её отец, лорд де Кортни, смотрел на Оливера с новым, оценивающим интересом, без тени прежнего пренебрежения.
А потом Оливер увидел другое лицо. Гай де Морлей. Он стоял чуть в стороне, аплодируя вместе со всеми. Улыбался. Но его глаза, холодные и плоские, как у змеи, встретились со взглядом Оливера и не дрогнули. В этой улыбке не было ни досады, ни злобы. Было лишь спокойное, леденящее кровь признание: игра усложнилась. И теперь де Морлей знал, с кем имеет дело. Не с солдатом. Не с пешкой. С противником.
Спускаясь с коня у своего шатра, где его уже ждали Барт и сияющий Пьеро, Оливер чувствовал не триумф, а глубочайшую, костную усталость. Он выиграл турнир. Он обратил на себя внимание. Он, возможно, сделал шаг к Изабелле. Но он также нажил нового, смертельно опасного врага в лице Рейнольдса и его покровителей. И взгляд де Морлея говорил ему яснее любых слов: самая опасная битва начинается не тогда, когда обнажают мечи, а тогда, когда их вкладывают в ножны, и начинается тихая, невидимая работа по отравлению, клевете и ударам в спину.
Вечером, на пиру в честь победителей, когда его имя провозгласили вместе с именами старинных аристократических родов, Оливер пил вино и улыбался, отвечая на поздравления. Но внутри он был пуст и насторожен. Он смотрел на свой кубок, на тёмно-рубиновую жидкость в нём, и вспоминал шелковый свёрток с противоядием, который всё ещё лежал у него на груди. Сегодня оно не понадобилось. Но завтра? Его рука непроизвольно сжала эфес того самого кинжала с алой розой, который он теперь носил открыто, как вызов. Он стал игроком. И первая, самая простая партия была выиграна. Теперь начиналась настоящая игра. А ставки в ней были предельно просты: всё или ничего.