Концерт в Большом зале и тот немой диалог взглядов за кулисами оставили в душе Анны глубокий, неспокойный след. Она не могла уснуть. Картины вспыхивали перед закрытыми глазами: его игра, обрушивающаяся на зал лавиной эмоций; его опустошённое лицо в окружении праздной толпы; и этот взгляд — усталый, благодарный, человеческий. Ей казалось, что если она сейчас не сделает что-то физическое, не выплеснет эту клокочущую внутри смесь восхищения, жалости и какого-то нового, неясного чувства, то её просто разорвёт.
Часы на тумбочке показывали без двадцати час. Катя на соседней кровати спала без задних ног. Анна тихо надела треники, тёплый свитер, взяла виолончель и выскользнула из комнаты. Ночная академия была её тайной страстью. У неё была договорённость с добродушным ночным вахтёром дядей Стёпой: если свет в её окне в общежитии горел поздно, он пускал её в здание, зная, что она не будет шуметь. Тишина пустых коридоров, царящая в это время, была особой. Она не давила, а обволакивала, словно давала разрешение быть самой собой, без оценок и взглядов.
Она направилась не в свой привычный класс №7, а в Малый зал на втором этаже — помещение поменьше, с камерной акустикой, где ей нравилось заниматься одним. Поднявшись по парадной лестнице, она уже на площадке услышала музыку. Тихий, приглушённый звук рояля, доносящийся именно оттуда.
Сердце ёкнуло. Она узнала эту мелодию. Ту самую, простую и печальную, которую она слышала тогда из-за двери класса. Это была тайная музыка Дмитрия Волконского.
Анна замерла у двери зала, которая была приоткрыта. Сквозь щель она видела часть рояля и его силуэт, освещённый единственной настольной лампой, стоявшей на крышке инструмента. Он сидел, сгорбившись, и играл. Не глядя на клавиши. Глаза его были закрыты. Он играл для пустых кресел, для ночи, для себя. И в этой игре было столько тоски и одновременно столько облегчения, что у Анны перехватило дыхание.
Она не знала, что делать. Уйти — значит прервать этот священный для него момент, и к тому же её собственное желание играть было сильнее страха. Войти — значит ворваться в его приватное пространство, в ту единственную отдушину, что у него, кажется, оставалась.
Пока она стояла в нерешительности, мелодия плавно перетекла в другую, столь же грустную, но более развёрнутую. Он импровизировал. И это было так красиво и так безнадёжно, что у Анны навернулись слёзы. Не думая больше ни о чём, она тихо, как тень, вошла в зал и села на ближайший стул у стены, поставив виолончель рядом.
Он не открыл глаз. Но его пальцы на секунду замедлили бег, выдав, что он заметил присутствие. Мелодия не оборвалась. Она продолжила течь, но в ней появилась лёгкая неуверенность, вопрос. Он играл ещё минуту, а потом последний аккорд мягко растворился в тишине.
Дмитрий открыл глаза и повернул голову. Он увидел её. На его лице не было ни гнева, ни раздражения, которые она подсознательно ожидала. Было лишь удивление и… усталое принятие.
— Не спится? — спросил он тихо. Его голос в ночной тишине звучал хрипловато, без привычных защитных ноток.
— Да, — так же тихо ответила Анна. — Тоже не спится?
Он пожал одним плечом, глядя на клавиши.
— После таких концертов… обычно не сплю. Всё внутри ещё звучит.
Он говорил просто, без пафоса, как о погоде. И в этой простоте было больше откровения, чем во всех их предыдущих разговорах.
— Я понимаю, — сказала Анна. — Только у меня внутри звучит не моя музыка, а ваша.
Он посмотрел на неё, и в уголках его глаз дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
— Не стоит. Она того не стоит. — Он провёл пальцами по клавишам, извлекая тихий, разрозненный звук. Потом взглянул на её виолончель. — Пришли играть?
— Да. Но теперь не хочется вас беспокоить.
— Вы меня не беспокоите, — сказал он неожиданно. Потом, помолчав, добавил: — Сыграем что-нибудь?
Анна замерла.
— В смысле… вдвоём? Сейчас?
— А почему нет? Ночью всё звучит иначе. Без… — он махнул рукой, словно отгоняя невидимую толпу, — всего этого. Просто музыка. Если хотите.
Это было приглашение. Не на репетицию. Не на отработку программы. Это было приглашение в его мир. В тот самый, куда он никого не пускал.
Анна кивнула, не доверяя своему голосу. Она достала виолончель, настроилась под тихое «ля», которое он взял на рояле. Воздух в зале был прохладным, но между ними вдруг потеплело.
— Что будем играть? — спросила она.
— Не знаю, — честно признался он. — Что-нибудь простое. Может, попробуем… Боккерини? Менуэт. Помните?
Она помнила. Лёгкую, изящную пьесу, которую часто играют начинающие. Но в ней была особая, пасторальная нежность.
— Давайте, — согласилась она.
Он начал. Играл очень тихо, прозрачно, будто боясь спугнуть хрупкость момента. Анна вступила. И тут случилось чудо. Без предварительных договорённостей, без споров о темпе и фразировке, они зазвучали вместе. Не идеально, не с той безупречностью, которую он демонстрировал на сцене. Но с какой-то невероятной, трогательной синхронностью. Они слышали друг друга. По-настоящему. Он слегка притормаживал на поворотах, давая ей возможность дышать, она мягко вела мелодию, а он аккомпанировал ей не как фон, а как равный собеседник.
Когда менуэт закончился, в зале повисла тишина, но на этот раз — тёплая, доверительная.
— Неплохо, — произнёс Дмитрий, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, живая оценка, без намёка на иронию. — У вас хорошее чувство ансамбля. Когда вы не нервничаете.
— Когда вы не давите, — парировала Анна, но уже без вызова.
Он кивнул, соглашаясь.
— Да, видимо, это взаимно. — Он поиграл несколько случайных аккордов. — А помните ту вашу идею с пассажем Шопена? С «опустошением»?
— Да.
— Я потом думал об этом. Вы были правы. Иногда опустошение говорит громче, чем полнота.
Это было высшее признание. Больше, чем любые похвалы от педагогов. Анна почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — он отвёл взгляд, снова сосредоточившись на клавишах. — Это же правда.
Он снова начал играть. Теперь это была медленная, задумчивая импровизация, в которой угадывались отзвуки романсов или старинных песен. Анна не стала спрашивать, что это. Она просто слушала. А потом, уловив гармонию, тихо подстроила к его мелодии свой, виолончельный голос. Сначала осторожно, потом смелее. Это был не диалог, а сплетение двух нитей в одну узорную ткань. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели в ноты, которых не было, слушали то, что рождалось здесь и сейчас.
В этом ночном дуэте не было места амбициям, страхам, обидам прошлого. Была только музыка и два человека, нашедших в ней общий язык — язык, который был понятнее и честнее любых слов.
Когда они наконец остановились, стрелки на больших часах зала показывали половину третьего.
— Надо идти, — сказала Анна, нехотя убирая смычок. — Завтра… сегодня уже лекция в девять.
— Да, — согласился Дмитрий. Он закрыл крышку рояля, погасил лампу. В зале остался только тусклый свет от уличных фонарей, пробивавшийся сквозь высокие окна.
Они молча вышли в коридор. Шли рядом по тёмной, спящей академии. Их шаги отдавались эхом в пустоте.
— Спасибо, — неожиданно сказал он у выхода. — За компанию. И за музыку.
— Вам спасибо, — ответила Анна. — За… за доверие.
Он кивнул. На его лице в полумраке мелькнуло что-то похожее на ту самую, редкую, неуверенную улыбку.
— Спокойной ночи, Анна.
— Спокойной ночи, Дмитрий.
Он повернул и пошёл в сторону профессорского подъезда, где, видимо, оставил машину. Она смотрела ему всё удаляющейся спине, пока он не растворился в ночи.
Возвращаясь в общежитие, она чувствовала себя невероятно лёгкой. Всё напряжение, вся неразбериха последних дней куда-то ушли. Они поговорили. Не словами. Но это был самый честный и глубокий разговор в её жизни. Они сказали друг другу всё, что нужно, без единого лишнего звука. И теперь между ними висела не стена, а тонкая, почти невидимая нить понимания. Нить, сплетённая из тихих нот в пустом ночном зале.