Юля смотрела на чек из гипермаркета так, словно это был приговор трибунала,
а не список покупок к Новому году. Пятнадцать тысяч триста. И
это, заметьте, без излишеств вроде черной икры или коллекционного
шампанского. Просто хорошая форель (по акции, но цена все равно
кусалась, как злая собака), баночка красной икры (на бутерброды, строго
по одному на лицо), сырная тарелка и кусок говядины, из которого Юля
планировала сотворить кулинарный шедевр.
— Паш, ну ты посмотри, — Юля сунула чек под нос мужу, который в блаженном
неведении пытался распутать гирлянду. — Цены выросли жуть, этот лосось
лично пешком из Норвегии шел и за визу платил?
Павел, мужчина добрый, но в бытовых вопросах обладающий грацией медведя в посудной лавке, лишь отмахнулся:
— Юль, ну что ты начинаешь? Раз в год живем. Премию же дали.
— Премию дали, чтобы мы ипотеку досрочно закрыли хотя бы на полгода
вперед, а не чтобы мы ее проели за одну ночь, — буркнула Юля, убирая
продукты в холодильник.
В их двухкомнатной квартире, взятой в ипотеку на двадцать лет (из которых
прошло всего три мучительных года), пахло мандаринами и легкой
тревожностью. Юля любила Новый год, но любила его эгоистично: тихий
вечер, они с Пашкой, вкусная еда, старая комедия по телевизору и,
главное, никаких гостей. Особенно тех, кто любит учить жизни...
На часах было шесть вечера тридцатого декабря. План был идеален: сейчас
Юля маринует мясо, делает заготовки для салатов, а завтра они спят до
обеда.
Идиллия рухнула ровно в 18:15.
Зазвонил домофон. Звук был резким, требовательным, не предвещавшим ничего хорошего.
— Ты кого-то ждешь? — Юля замерла с ножом в одной руке и полотенцем в другой.
— Нет, — Паша нахмурился и пошел к трубке.
Через секунду его лицо приобрело выражение, которое бывает у школьника,
разбившего мамину любимую вазу. Смесь ужаса, вины и попытки сделать вид,
что он тут ни при чем.
— Юль... Там мама. И Света. С детьми.
— В смысле «там»? — голос Юли упал на октаву. — Внизу?
— Ну да. Говорят: «Сюрприз! Открывай, мы замерзли».
Юля почувствовала, как внутри закипает не праздничное настроение, а глухая,
тяжелая злость. Ирина Петровна, свекровь, женщина корпулентная и
обладающая пробивной силой танка Т-34, жила в соседнем городке, в двух
часах езды на электричке. Света, старшая сестра Паши, обитала там же с
двумя детьми — пятилетним Артемом и семилетней Лизой. О том, что десант
родственников планирует высадку, никто не предупреждал.
— Паша, скажи мне, что ты знал, — тихо, но страшно произнесла Юля.
— Клянусь! — Паша прижал руки к груди. — Даже не намекали!
Дверь открылась, и прихожую мгновенно заполнил шум, запах мокрого драпа и
дешевых духов, которые Ирина Петровна любила с
верностью фанатика.
— А вот и мы! — провозгласила свекровь, вваливаясь в квартиру и ставя на
бежевый коврик грязные сапоги. — Ну что, не ждали? А мы решили: чего вы
там одни будете киснуть? Семья должна быть вместе!
Следом протиснулась Света, таща за собой два огромных баула, а за ней с
гиканьем влетели дети, которые, не разуваясь, тут же рванули в сторону
гостиной, где стояла елка.
— Осторожно, там гирлянда! — крикнула Юля, но ее голос потонул в общем гаме.
Ирина Петровна расстегивала пальто, окидывая квартиру цепким взглядом ревизора.
— Юлечка, а что это у вас так душно? Проветривать надо, микробы разводите. И тапочки нам дайте, пол-то, небось, холодный.
Юля стояла, сжимая в кармане домашнего платья кулак. В голове крутился
калькулятор. Форель была рассчитана на двоих. Икра — одна банка. Мясо —
полтора килограмма, но оно ужарится.
— Ирина Петровна, Света, здравствуйте, — выдавила она из себя улыбку, больше похожую на оскал. — А вы... надолго?
— Ой, ну что за вопросы с порога! — обиженно протянула Света, стягивая
пуховик. — На праздники, конечно. До третьего числа точно, а там
посмотрим. У нас же отпуск.
«До третьего», — эхом отозвалось в голове Юли. В квартире был один раскладной диван в гостиной и их кровать в спальне.
— А кушать с дороги есть что? — Ирина Петровна по-хозяйски направилась
на кухню, даже не помыв руки. — О, я смотрю, вы богато живете! Рыбка
красная, колбаска сырокопченая... Паша говорил, у вас ипотека тяжелая, а
сами шикуете.
Юля пошла следом, чувствуя, как пульсирует висок.
— Это на новогодний стол, Ирина Петровна. Мы откладывали.
— Ну вот и славно! — свекровь плюхнулась на стул. — Мы как раз с пустыми
руками почти, только варенье свое привезли да огурцы. Денег-то нет
сейчас, сама знаешь, Светку муж алиментами не балует, а пенсия у меня —
слезы. Так что с нас — компания, с вас — поляна! Справедливо?
Паша топтался в дверях кухни, не смея поднять глаза на жену. Он знал этот
взгляд Юли. Это был взгляд человека, который прикидывает, где лучше
спрятать тело.
Вечер превратился в ад. Света заняла ванную на час («Ой, мне надо в порядок
себя привести, я же с дороги!»), дети носились по квартире, снося всё на
своем пути. Артем уже успел оторвать нижнюю ветку у искусственной елки,
а Лиза требовала включить мультики на полную громкость.
Но самое интересное началось утром тридцать первого...
Юля встала в восемь утра, чтобы успеть всё подготовить. Голова гудела —
спали они плохо, потому что на диване в гостиной расположилась Ирина
Петровна, которая храпела так, что вибрировали стены, а Света с детьми
легла с ними в спальне на надувном матрасе (который пришлось срочно
искать у соседей в час ночи), и дети во сне пинались и хныкали.
Выйдя на кухню, Юля замерла.
За столом сидела Ирина Петровна и пила чай. Перед ней стояла открытая
банка той самой икры (которая 800 рублей за 90 грамм) и лежала початая
палка дорогого сервелата.
Свекровь густо намазывала икру на толстый ломоть батона.
— Доброе утро, Юлечка! — радостно прошамкала она с набитым ртом. — А я
вот решила перекусить, таблетки же надо запить. Вкусно, конечно, но
солоновата икра-то. В «Светофоре» имитация продается — один в один вкус,
а стоит сто рублей. Зачем переплачивать? Дураки вы, деньгами
швыряетесь.
Юля смотрела на банку. Там оставалось меньше половины. Икры, которую она
планировала красиво разложить по тарталеткам ровно под бой курантов.
— Ирина Петровна... — голос Юли дрогнул. — Это же на ночь было.
— Да ладно тебе, жалко что ли для матери? — свекровь отмахнулась куском
колбасы. — Мы там еще рыбку вашу попробовали, которую ты в фольге
прятала. Артемка кушать хотел. Суховата рыбка, передержала ты ее в
маринаде.
В этот момент на кухню вплыла заспанная Света:
— Юль, слушай, а у тебя шампунь какой-то странный, вообще не мылится. И
еще... ты не могла бы нам завтрак приготовить? Блинчиков там или
сырников. Дети кашу не хотят. А, и кстати, Паша сказал, ты нам подарки
купила? А то мы свои дома забыли... ой, то есть не успели купить.
Юля медленно перевела взгляд с пустой банки икры на гору грязной посуды в
раковине, которую гости оставили с вечера («Мы же гости, нам отдыхать
положено!»), затем на мужа, который бочком пробирался к чайнику,
стараясь слиться с обоями.
— Блинчиков? — переспросила Юля очень тихим, спокойным голосом.
— Ну да. И со сгущенкой, если есть. Только не покупной, а домашней, —
добавила Света, зевая. — А то магазинная — химия сплошная. Вы же для
себя, небось, хорошее берете.
Юля почувствовала, как внутри щелкнул невидимый тумблер. Тот самый
предохранитель, который отвечал за вежливость, воспитание и уважение к
старшим.
Она посмотрела на часы. 10:00 утра. До Нового года оставалось 14 часов.
Денег на карте оставалось две тысячи рублей до зарплаты. Продуктов в
холодильнике стало вдвое меньше, чем вчера, а количество едоков
увеличилось втрое.
— Паша, — сказала Юля, не глядя на мужа. — Подойди сюда, пожалуйста.
— Да, зай? — Паша напрягся.
— Твоя мама говорит, что рыба сухая, икра соленая, а мы дураки, что деньгами швыряемся. А Света хочет блинчиков.
— Ну... маме просто виднее, она же повар в прошлом... — промямлил Паша, совершая фатальную ошибку.
Юля улыбнулась. Жуткой, холодной улыбкой.
— Отлично. Раз маме виднее, а у Светы дети голодные, то у меня есть прекрасное предложение.
Она развернулась и вышла из кухни.
— Ты куда? — крикнула вслед свекровь. — А завтрак? Тесто-то кто ставить будет?
— Я в душ, — бросила Юля через плечо. — А потом — в магазин. За имитацией икры. Вы же разницы не чувствуете.
Но в душ она не пошла. Она зашла в спальню, достала чемодан и начала демонстративно, громко, швырять в него свои вещи.
Паша, вбежавший следом, побледнел:
— Юль, ты чего? Ты что удумала? Тридцать первое число!
— Именно, Паша. Тридцать первое. И я собираюсь провести его так, как хочу.
В коридоре послышался звон разбитого стекла.
— Ой! — раздался голос Артема. — Мам, я случайно!
Юля выглянула. На полу, в луже янтарной жидкости, валялись осколки
бутылки дорогого коньяка, который Паша хранил три года для особого
случая.
— Ну ничего, сынок, это всего лишь бутылка, — успокаивала Света сына. — Юля еще купит, они богатые.
Юля посмотрела на мужа. В его глазах читалась паника.
— Выбирай, Паша, — шепотом сказала она. — Или они сейчас же уезжают. Или
уезжаю я. И забираю с собой все продукты, которые я купила на свою
премию. А вы будете праздновать с огурцами и вареньем...
Паша стоял в дверях спальни, напоминая побитого спаниеля. Его взгляд метался
между чемоданом, куда Юля с остервенением утрамбовывала любимый свитер, и коридором, откуда доносился запах разлитого пятизвездочного коньяка
вперемешку с «ароматом» Ирины Петровны. Это были какие-то термоядерные
сетевые духи — удушливая ваниль с мускусом, которыми свекровь поливалась
так щедро, словно пыталась продезинфицировать пространство вокруг себя.
— Юль, ну прекрати, — зашипел муж, прикрывая дверь, чтобы не слышала
мама. — Это же шантаж! Куда они поедут? На улице минус пятнадцать!
— В электричках топят, Паша. Там тепло, светло и мухи не кусают, — отрезала Юля, застегивая молнию. — Ты выбор сделал?
— Я не могу выгнать мать! — взвыл шепотом Паша. — Это не по-христиански!
— А жрать мою икру в одно лицо, пока я сплю — это по какому завету? По Ветхому? — Юля выпрямилась.
В этот момент в голове у нее что-то щелкнуло. Она оглядела свою спальню.
Обои, которые она клеила сама, стоя на шаткой стремянке, проклиная
кривые стены застройщика. Шторы, которые выбирала неделю, сравнивая
оттенки бежевого. Кровать, за которую они еще год будут платить банку.
«Стоп, — подумала Юля. — С какого перепугу я должна уходить из собственной
квартиры? Это моя крепость. Моя кухня. И мой, черт возьми, холодильник».
Она медленно расстегнула чемодан.
— Ты остаешься? — с надеждой выдохнул Паша.
— Я — да, — Юля улыбнулась так, что мужу захотелось перекреститься. — А вот этот балаган сворачивается.
Юля вышла из спальни. В гостиной царила атмосфера цыганского привала. Ирина Петровна возлежала на диване, подложив под ноги диванную подушку (ту самую, декоративную, на которую Юля запрещала класть ноги даже коту).
Телевизор орал. Света с телефоном в руках что-то лениво листала, пока ее
дети строили баррикады из коробок с Юлиной обувью.
— О, явилась! — Ирина Петровна даже не повернула головы. — Юль, там
Артемка пить хочет, принеси компоту. И тряпку возьми, коньяк-то липкий,
ламинат вздуется. Жалко, конечно, продукт, но что уж теперь...
— Тряпка в ванной, ведро под раковиной, — спокойным, ледяным тоном
произнесла Юля, вставая перед телевизором и загораживая экран своим
телом. — Ирина Петровна, Света. У меня объявление.
— Ты чего встала, как монумент? — возмутилась свекровь, пытаясь заглянуть за Юлю. — Самое интересное же!
— Интересное сейчас начнется здесь. Значит так. Праздник отменяется. Формат меняется.
— Это как? — Света наконец оторвалась от телефона.
— Это так. Через час здесь будет такси. Оно отвезет вас на вокзал.
Электричка до вашего города отходит в 14:30. Вы на нее прекрасно
успеваете.
В комнате повисла тишина. Даже дети перестали визжать, почувствовав, что в
воздухе запахло грозой. Артем замер с Юлиным замшевым сапогом в руках.
— Ты... ты что несешь? — Ирина Петровна медленно села, лицо ее начало
покрываться красными пятнами праведного гнева. — Паша! Ты слышишь, что
твоя жена говорит? Она мать родную выгоняет в канун праздника!
Паша, стоявший в коридоре, вжал голову в плечи:
— Мам, ну Юля просто расстроилась... Из-за икры... и коньяка...
— Из-за еды?! — взвизгнула Света. — Вы слышали? Родственников выгоняют
из-за банки икры! Вот оно, твое истинное лицо, Юлечка! Мещанка!
Куркулиха! Мы к ним с душой, а они нам куском хлеба попрекают!
Юля почувствовала странное спокойствие. Точка кипения была пройдена, теперь работала холодная логика.
— Не куском хлеба, Света. А бюджетом и отношением, — четко проговорила
она. — Я не нанималась кормить троих взрослых и двоих детей, которые
приехали без копейки денег, зато с претензиями. Я не нанималась быть
служанкой. И я точно не потерплю, чтобы в моем доме меня называли дурой.
— Кто тебя дурой назвал? — опешила свекровь.
— Вы, Ирина Петровна. Час назад на кухне. Сказали, что мы дураки, раз
хорошие продукты покупаем. Так вот, раз мы дураки, то вам с нами не по
пути. Умные люди ездят в «Светофор», покупают имитацию икры за сто
рублей и празднуют у себя дома. Вот и поезжайте.
— Паша! Сделай что-нибудь! — Ирина Петровна схватилась за сердце
(театрально, с закатыванием глаз). — У меня давление! Я сейчас умру
прямо здесь!
— Скорая у нас работает отлично, — парировала Юля. — Если надо — вызовем. Но до вокзала они тоже подвозят, если по пути.
Света вскочила, ее лицо перекосило от злости:
— Да нужны вы нам больно! Подавитесь своей форелью! Паша, ты мужик или тряпка? Твою сестру с детьми выставляют на мороз!
— Света, на улице всего минус пять, и такси будет класса «Комфорт», я
оплачу, — подал голос Паша. Видимо, страх остаться один на один с
разъяренной Юлей и ипотекой перевесил сыновний долг. — И правда... вы же
не предупредили. У нас денег в обрез.
Это был удар в спину. Ирина Петровна задохнулась от возмущения:
— Ах так?! Сына настроила против матери! Ведьма! Приворожила! Ну и
оставайтесь! Ноги моей здесь больше не будет! Света, собирай детей!
Началось великое переселение. Сборы сопровождались грохотом, швырянием вещей и проклятиями. В воздухе висел тяжелый дух той самой ванили, смешанный с запахом стресса.
— Не забудьте варенье и огурцы! — напомнила Юля, когда Света пыталась
«случайно» оставить свои сумки в коридоре, видимо, надеясь на
помилование в последний момент.
— Оставь себе! — рявкнула свекровь. — На бедность!
Юля молча наблюдала, как Света запихивает в пакеты детские колготки, а
Ирина Петровна пытается влезть в сапоги, не переставая бубнить про «змею
подколодную».
— А подарки? — вдруг спросил маленький Артем. — Тетя Юля, а подарки?
У Юли екнуло сердце. Дети, конечно, были диковатые, но они были детьми.
Она сходила в спальню и вынесла два пакета со сладостями, которые заготовила заранее.
— Вот, держи, Тема. Это Лизавете. С Новым годом.
Света выхватила пакеты из рук сына:
— Не бери ничего у нее! Отравленные небось!
— Света, не дури, — устало сказал Паша. — Машина внизу ждет.
Финальная сцена в прихожей. Ирина Петровна, уже в шапке, повернулась к невестке и торжественно произнесла:
— Бог тебе судья, Юлия. Помяни мое слово: стакан воды тебе в старости никто не подаст. И мужа потеряешь с таким характером.
— Ирина Петровна, если я буду продолжать кормить такую ораву, я до
старости просто не доживу. Сдохну от голода и переутомления, — спокойно
ответила Юля и распахнула входную дверь.
Когда лифт закрылся, увозя «родную кровь» вниз, в квартире наступила звенящая тишина.
Юля прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Ноги дрожали.
Паша стоял посреди коридора, глядя на лужу коньяка.
— Юль... Ты как?
— Нормально, — выдохнула она. — Паш, я сейчас уберу коньяк. А ты... ты сходи в магазин.
— За чем? За икрой? — встрепенулся муж.
— Нет. За шампанским. И мандаринами. Икры у нас больше нет, зато есть форель. И, главное, у нас есть тишина.
... Вечер 31 декабря они встретили вдвоем.
Квартира была вымыта. Елка, хоть и лишившаяся пары веток стараниями
Артема, сверкала огнями. На столе стояла запеченная форель (которая,
вопреки пророчеству свекрови, вышла сочной и нежной), сырная тарелка и
салат из свежих овощей.
— Знаешь, — сказал Паша, поднимая бокал с шампанским и глядя в телефон, —
я думал, мама меня проклянет. Она мне уже десять голосовых прислала.
— Что говорит?
— Что они в поезде познакомились с каким-то военным пенсионером, он едет
к дочери. У него с собой домашние пирожки и наливка. Мама пишет, что он
«настоящий полковник», а мы идиоты, что такую компанию упустили.
Юля рассмеялась. Впервые за два дня искренне и легко.
— Ну вот видишь. У всех всё хорошо. У Ирины Петровны — полковник и пирожки, у нас — ипотека и спокойствие.
Она откусила кусочек бутерброда. С маслом. Без икры. Но вкуснее этого
бутерброда она в жизни ничего не ела. Потому что в его вкусе не было
примеси чувства вины и обязанности обслуживать чужие капризы.
— С Новым годом, Паша.
— С Новым годом, Юль. И... спасибо.
— За что?
— За то, что не уехала. Я бы с ними один не выжил.
Юля посмотрела на мужа, который с аппетитом уплетал мясо, и подумала:
«Ничего, перевоспитаем. Главное, что первый шаг сделан. Границы очерчены
колючей проволокой и минным полем. В следующий раз позвонят заранее.
Или не позвонят вовсе, что тоже неплохо».
За окном грохотали салюты, а в их маленькой квартире на окраине Питера
царил самый настоящий, честный и заслуженный бытовой реализм.
Счастливый.