Дождь в тот вечер был не осенний, пронзительный, а летний, тёплый и густой, как ситцевая занавеска.
Он застилал палаточный городок на окраине ярмарки, превращая глиняные дорожки в рыжее месиво. Марина шла, не замечая ни луж, ни продавцов, спешно укрывавших от промокания дешёвый ширпотреб.
В руке она сжимала бумажку — направление на очередное УЗИ, смазанное от капель. «Гипоплазия... маловодие...» — слова пульсировали в висках тяжёлым, чужим ритмом. Врачи говорили осторожно, но их глаза были красноречивее слов: «Готовьтесь ко всему».
Она шла, чтобы просто куда-то идти. Чтобы не сидеть в четырёх стенах, где тикают часы и молчит телефон мужа, снова задержавшегося на «важной встрече».
И тут она увидела свет. Не яркий электрический, а тёплый, дрожащий, будто от керосиновой лампы.
Он струился из щелей старого, видавшего виды фургончика, раскрашенного когда-то яркими красками, теперь потускневшими. На скрипучей дверце висела деревянная табличка с едва читаемой надписью: «Судьба. Совет. Утешение».
- Гадалка, — с презрением подумала Марина.
— Обманщица.
Она уже сделала шаг мимо, но ноги вдруг предательски застыли. А что, если?.. Что, если эти тёплые струйки света — единственное, что может пробить холодную пелену её страха? Она не ждала предсказаний.
Она жаждала чуда. Или хотя бы иллюзии его.
— Погадай-ка мне, цыганка! — голос её прозвучал резко, почти вызовом, когда она постучала в дверцу.
Дверь отворилась бесшумно. Внутри пахло сушёными травами, воском и старой древесиной. За небольшим столом сидела женщина.
Не молодая красавица с монисто, а пожилая, с лицом, иссечённым морщинами, как картой долгой дороги.
Её тёмные, не по возрасту яркие глаза внимательно, без суеты, изучили Марину — промокшее пальто, руки, инстинктивно сомкнутые на животе, следы слёз, смешавшихся с дождевой водой на щеках.
— Садись, дитя моё, — голос у неё был низкий, хрипловатый, и в нём не было ни тени зазывания.
— Руки дай.
Марина машинально протянула ладони. Пальцы цыганки были сухими и шершавыми, как осенние листья.
Она долго молчала, водила своим большим пальцем по линиям на ладони Марины, смотрела так пристально, что та хотела отдернуть руку.
В фургончике было тихо, только дождь барабанил по крыше да потрескивал фитиль в лампе.
— Ты несёшь большую боль, — наконец сказала цыганка.
— И большую любовь. Они сейчас дерутся в тебе, как два пса. Боль кусает за горло. А любовь... любовь прячется вот тут, — она мягко коснулась ладони над запястьем. — И ждёт своего часа.
— Ребёнок... — выдохнула Марина, и голос её предательски дрогнул.
— Скажи, всё будет хорошо? Просто скажи «да».
Цыганка покачала головой.
— Я не вижу завтра, как на картинке. Я вижу дорогу. Твоя дорога сейчас идёт через тёмный лес. Очень тёмный. И ты боишься, потому что идёшь одна.
Она отпустила руку Марины и взяла со стола колоду карт, потёртых до бархатистости. Не стала заставлять снимать или задавать вопросы. Просто стала медленно раскладывать их на скатерти.
— Вот твой страх. Он острый, как нож, — она ткнула в Трефового Валета.
— А вот твоя сила. Она не кричит, она молчит, — карта с изображением женщины с мечом, Королева Мечей. — А вот... — она положила карту в центр. Это была Звезда.
— Это знак надежды. Но не там, где ты её ждёшь. Надежда — не в том, что путь будет лёгким. А в том, что ты найдёшь в себе свет, чтобы его пройти. Даже если придётся нести своё счастье на руках, как хрустальный сосуд, оглядываясь на каждый камень на пути.
— Это... это всё? — разочарованно прошептала Марина. Никаких обещаний, никаких гарантий. Только тёмный лес и какая-то абстрактная звезда?
Цыганка снова посмотрела на неё. И в этом взгляде не было ничего таинственного или мистического. Была лишь бесконечная, усталая человеческая мудрость.
— Ты пришла не за правдой карт, дитя. Ты пришла, потому что тебе некому сказать: «Мне страшно». Ты боишься за своего ребёнка. Боишься одиночества. Боишься, что не хватит сил. Это и есть правда. А карты... — она смахнула их в колоду, — карты лишь зеркало. Ты сильнее, чем думаешь. В твоих глазах я вижу не страх смерти, а яростную волю к жизни. Для себя. И для него. Или для неё.
Она встала, подошла к крошечной полке и сняла небольшой, грубо вырезанный из дерева оберег в виде звезды.
— Возьми. Не для удачи. Для памяти. Чтобы, когда станет темно, ты помнила, что однажды тебе сказали: в тебе есть свой собственный свет. И его никто не отнимет.
Марина взяла деревяшку. Она была тёплой. Она заплатила несколько купюр, не глядя. Цыганка кивнула, не проверяя сумму.
Выйдя из фургончика, Марина обнаружила, что дождь почти прекратился.
На прояснившемся небе действительно сияла одна-единственная, яркая звезда. Она глубоко вздохнула, впервые за много дней ощутив в груди не комок леденящего ужаса, а тяжелую, но твердую решимость.
Страх не ушёл. Но к нему прибавилось что-то ещё. Признание. И злость. Злость на болезнь, на обстоятельства, на мужа, который прячется на работе. И эта злость была живительной. Она была силой.
Она не знала, что ждёт её впереди. Долгие месяцы в больницах, бессонные ночи у кувеза размером с ладонь, тоненькую, как ниточка, жизнь, бьющуюся под датчиками. Она не знала, что муж не выдержит этого испытания и уйдёт. И что её «тёмный лес» продлится не месяцы, а годы.
Но в самую отчаянную ночь, когда казалось, что силы на исходе, она находила в кармане грубый деревянный оберег-звезду.
И вспоминала не предсказание, а взгляд. Взгляд женщины, которая увидела в ней не жертву, а воина. Которая не обещала, что будет легко, но напомнила, что у неё есть собственный свет.
Это была не магия. Это была встреча. Встреча одной одинокой, испуганной души с другой, которая просто дала ей право на этот страх и на эту силу.
И иногда, всего лишь один раз в жизни, такого «гадания» оказывается достаточно, чтобы найти в себе мужество пройти свой тёмный лес.
Неся своё хрупкое счастье, как хрустальный сосуд, и сверяя путь по собственной, неугасимой звезде.