Из воспоминаний Анатолия Евгеньевича Егорова
Прадедушка мой, насколько можно судить по семейным рассказам, был "чудак большой руки". Будучи по происхождению грузином и нося, по рождению, фамилию князя Конспарова, он прибыл в числе прочих соотечественников своих с царевичем грузинским в Москву из Грузии, в царствование императрицы Елизаветы Петровны.
При императрице Екатерине Великой, он, явясь к шефу стоявшего тогда в Москве гусарского полка, известному генералу Архарову (Иван Петрович), заявил "о желании своем поступить на службу царицы и просил о зачислении его в полк".
Генерал Архаров, увидя перед собой высокого, стройного и красивого молодца-грузина, охотно согласился принять его в свой полк и приказал внести в списки.
Когда в канцелярии полка спросили прадедушку о том, как его записать, - он назвал себя только по имени и отчеству, не упомянув ни единым словом, ни о титуле своем, ни о фамилии, без которых так и был занесен в полковой список.
Предполагать в этом упущении простую оплошность с его стороны трудно, иначе он исправил бы ее впоследствии, при производстве в офицеры 8-го марта 1795 года, но и тогда, как видно из сохранившегося патента его, он умолчал о своем титуле и фамилии и допустил повторение прежней ошибки.
Странность такого двукратного отречения от родовой фамилии и титула, лишившая потомков его навсегда того и другого, объясняется, по семейным преданиям, обуявшим прадеда в Москве благоговением перед деяниями великой императрицы.
В роковой год нашествия французов на Москву, семейство деда моего, состоявшее в ту пору из жены его, моей бабушки и троих малолетних детей, из которых старшему, отцу моему, было тогда 9 лет от роду, жило в 12-ти верстах от Москвы, в селе Царицыне, где дедушка состоял на службе в должности управляющего этого и прочих, находящихся в окрестностях села Царицына, царских и дворцовых имений.
Незадолго до вступления Наполеона в Москву, прадедушка мой, имевший собственный дом в Грузинах и страстно любивший своего старшего внука, отца моего, взял его к себе погостить из Царицына в Москву и не расставался с ним до той поры, пока неприятельская армия не подступила под самые стены белокаменной.
Тогда только, родители отца моего, обеспокоенные продолжительным отсутствием его и неимением известий о нем, приехали за ним и потребовали от прадедушки отпустить к ним сына обратно в Царицыно, где было безопаснее, чем в Москве.
В Царицыне, дед мой, посоветовавшись со священником, решил, по прибытии сына, отправить семью свою к отцу этого священника в село Родинки, в 40 верстах от Москвы, по Калужской дороге, имение помещицы Кобылиной.
Известно, что вся Москва бежала по Владимирской дороге; по Калужскому же тракту мало кто спасался; поэтому царицынские беглецы скоро и благополучно добрались до места назначения, где старик-священник, отец царицынского, принял их весьма радушно и кое-как разместил в своем доме.
Отсюда, отец мой, вскоре по прибытии в это село, увидел пожар Москвы.
В конце села, на возвышенном месте, у самой околицы, стоял старый сарай, к которому все жители Родинок собирались смотреть на пожар. Картина была полна страшного эффекта. Огромное пространство небосклона было облито ярко-пурпуровым цветом, составлявшим фон этой картины; по нем крутились и извивались какие-то змеевидные струи белого цвета; горящие головни различной величины и причудливой формы и раскалённые предметы, странного и фантастического вида, подымались вверх, и, падая обратно, рассыпались огненными брызгами.
Оставаться однако, долго в Родинках не приходилось, в виду близкого расположения села этого от почтовой дороги. Старик священник предложил бабушке перебраться к его зятю, имевшему свой приход всего в 5-ти верстах от с. Родинок, в лесу, в небольшой деревеньке. Зять, - тоже священник, принял бабушку и детей с радушием, но не мог поместить в своем доме, так как имел большую семью, из которой, кстати сказать, старшая дочь, девушка лет 16-ти, была писанная красавица, - и предложил поселиться в крестьянском доме, напротив своего.
В отведенном ей помещении, бабушка устроилась как сумела, но не оставалась в нем постоянно и возвращалась, обыкновенно, домой только к ночи, проводя весь день с детьми, для большей безопасности, в окружающем деревню лесу. Там, в лесной чаще, был устроен шалаш, варился обед, собирались грибы и ягоды, и жилось относительно покойно, хотя не без опаски насчет мародеров, рыскавших по всем направлениям в окрестностях Москвы и далее.
Так проходили дни в боязливом ожидании врага, без всяких приключений. Но вот однажды, отец мой, сидя у окна и глядя на просеку, находящуюся как раз перед домом, увидел вдали каких то подозрительных всадников.
Он тотчас поспешил сообщить о "своем открытии" бабушке.
В миг все засуетились: в доме и деревне, все остававшееся неспрятанным было попрятано, а священническую дочь-красавицу, бабушка уложила в постель, запачкала ей сажей лицо, покрыла одеялом и велела лежать смирно и притворяться больною.
Не успели оглядеться, как всадники эти, оказавшиеся настоящими французскими кирасирами в касках с черными конскими волосами, висевшими позади, ниже шеи, - очутились посреди деревни.
Прискакав, они слезли с лошадей и, рассыпавшись по дворам, стали обшаривать все клети и закоулки. Отец, улучив удобную минуту, когда бабушка отвернулась от него, выпрыгнул за ворота, чтобы посмотреть на этих странных людей, к великому ужасу бабушки, делавшей ему выразительные знаки - вернуться в дом.
Увидев бабушку в окне, один из этих воинов, по-видимому, старший между ними, вошел к ней в дом, в каске, и громким, повелительным голосом сказал: Клеба!
Бабушка (она была урожденная Князева) была, по тогдашнему времени, хорошо образована и что важней всего, - прекрасно владела французским языком. Воспользовавшись своим знанием, она тотчас заговорила с французом на его родном языке, видимо обрадовав его таким "сюрпризом".
Она объяснила ему, что "в доме нет ничего, кроме больной, что ей самой с детьми и прислугой есть нечего и что она, будучи якобы французского происхождения, просит защитить ее от всяких неприятностей со стороны его солдат". Француз, сняв тогда каску, пустился в разговор с бабушкой, успокоил ее и поставил часового у дверей дома, наказав ему не допускать никого, что и было исполнено им в точности.
Таким образом, бабушка избавилась от разграбления; но зато у крестьян и священника французы забрали все, что не успели еще спрятать от них и что только попадалось им под руки. Они лазили в погреба, сараи и на чердаки и вытаскивали оттуда все, что находили, навьючивая похищенным лошадей своих. Отец мой следовать за ними по пятам и его детскую натуру занимала вся эта возня.
В одном переулке, где они стали загонять и ловить кур, один из солдат, увидев мальчика, крикнул ему: attrapez! attrapez! (хватай! хватай!) и велел стать у противоположного конца переулка и не пропускать кур.
Отец с удовольствием исполнил его желание и весело хохотал, когда куры, громко кудахтая, перелетали через его голову.
Нахозяйничавшись вдосталь в домах, французы направились в церкви.
В церкви все заблаговременно было припрятано, утварь зарыта в землю, как и вообще все ценное у крестьян и деньги. Несколько человек из них, не снимая касок, вошли в церковь, а один, подойдя к царским вратам в, толкнув их рукой, вошел в алтарь. Заглянув под престол и в пустые шкафы, представитель "de la grande armée" остался видимо, недоволен своим обзором, о чем и заявил своим товарищам, после чего все они отправились на колокольню.
Обзором последней они остались также недовольны, так как и на ней нечем было поживиться, и, сойдя вниз, собирались было удалиться, как стоявший в стороне какой-то мужичок указал им на веревку, висевшую, как это всегда водится в деревенских церквах, от колоколов в притворе, и предложил показать как ею звонят.
Идея эта понравилась французам и они заставили сметливого мужичка звонить во все колокола, забавляясь его движениями и не подозревая какую беду сами себе накликают этим трезвоном.
Не прошло и пяти минут, как вдали послышался конский топот и показались мчавшиеся во весь опор к деревне казаки. Дело в том, что в нескольких верстах от этого сельца, стоял казачий пикет и между ним и крестьянами было условлено, что "если появится француз, то чтобы они дали знать об этом звоном во все церковные колокола"...
Картина моментально изменилась: французы, побросав все, вскочили на лошадей и задали тягу, а за ними вдогонку, преследуя их, промчались как вихрь казаки на своих быстроногих лошадках.
Отправив семью свою в безопасное место, дедушка, между тем, на котором лежала ответственность за вверенное ему царицынское казённое имущество, зарыл в землю дела и бумаги, а казённые деньги запрятал в мешок и, повесив себе его на шею под жилет, стал ожидать французов, спрятавшись на чердаке одной из царицынских оранжерей.
Там, в этом секретном убежище, случилось с ним непредвиденное несчастье.
В одном месте пол чердака оказался до того ветхим, что провалился под его тяжестью и дедушка, полетев со значительной высоты во внутрь оранжереи, на горшки с цветами, сильно расшиб себе ногу, так что должен был тут же, в оранжерее, залечь в наскоро импровизированную постель.
Известие, о таком неожиданном "salto mortale" дедушки, дошло вскоре через посланца до прадедушки и тот решился навестить сына, пробравшись к нему, во что бы то ни стало из Москвы в Царицыно. Предпринять такую экскурсию в ту пору было делом крайне рискованным, да при том ее нельзя было сделать иначе, как пешком, так как в Москве не оставалось более ни одной подводы.
Это не остановило сильного и еще бодрого 80-летнего старика и он, недолго думая, взял в руку заветную трость свою и отправился в путь.
Через Москву он пробрался благополучно, но выйдя за Серпуховскую заставу, он наткнулся на французских мародёров. В ту пору, прадедушка, был уже в отставке, но носил черную гусарку и длинные кавалерийские сапоги. Эти то сапоги и соблазнили французов и они знаками потребовали, чтобы он их немедленно снял, грозя в противном случае расправиться с ним.
Как не ворчал и не бранился старик, а делать было нечего - пришлось ему лишиться своих сапог, взамен которых один из мародёров кинул ему свои обтрепанные башмаки.
Дальнейший путь прадедушка совершил без приключений и, благополучно добравшись до Царицына, не отходил все время от постели больного сына.
Но тут чуть было опять не случилась с ним напасть. Стоя однажды у дверей оранжереи, он увидел внезапно появившихся неприятельских солдат, из которых, один тут же, на его глазах, принялся за грабеж и стал снимать развешанное для сушки чье-то детское белье, но найдя его неудобным для себя, принялся резать его палашом и разбрасывать.
Не выдержал старик, закипела в нем южная кровь; он подбежал к этому грабителю и, размахнувшись, засветил ему в ухо!
Неизвестно какие были бы последствия его опрометчивого поступка, если бы, на его счастье, в ту самую минуту не показался взвод французской кавалерии с полковником во главе. Заметив драку, полковник остановил лошадь и, узнав от своих соотечественников, в чем дело, приказал немедленно возвратить белье, а прадедушке велел вести себя в дом, где и поселился со своим штабом.
Полковник этот жил долго в Царицыне в доме деда, навещал его в оранжерее, беседовал с ним, запретил солдатам грабить и вообще оставил по себе самую приятную память. Он объяснялся со своими хозяевами через переводчика-поляка, которых было много во французской армии, рассказывал про свою семью и, вспоминая о детях, со слезами на главах говорил, что ему, видно, не суждено более увидеть их.
По рассказам, это был человек весьма мягкого нрава, сердечный и меланхолический, и Бог весть вернулся ли он невредим к себе на родину из негостеприимной России и не сбылось ли его роковое предчувствие!