Что вам приходит на ум, когда вы слышите слово «бордо»? Город? Цвет? Вино?
Если вино, то за ним вам не в Бордо, а в крошечный средневековый городок по соседству, на узких мощеных улочках которого едва протолкнуться от полчищ одурманенных американцев и азиатов – Сент-Эмильон.
Наш путь к нему – через узкое шоссе из Бержерака, в пригороде которого ночевали накануне: слева и справа – виноградники с каким-то калифорнийским налетом изобилия. Изумрудный мир утопает в солнце. Небрежные серые вывески по бокам без лишних пояснений крупным почерком объявляют: “Pomerol”, “Lalande-de-Pomerol”, “Montagne St-Emilion”…И чего там такого в их помролях? Культовый Петрюс, врывшийся в участок благословенной голубой глины? Бутылка, на этикетке которой наместник божий крепко держит ключи если не от рая, то уж точно от всех винных аукционов и частных коллекций? Говорят, в Петрюсе этом даже вывеску пришлось снять, чтобы фетишисты из числа богачей-японцев проезжали мимо, не обрывая бесценные ягоды. Но мы люди простые, без фетишей, поэтому мчимся мимо голубых глин и апостольских ключей сквозь солнечное буйство прямиком на крутые холмы Сент- Эмильона.
И вот он открывается взору – средневековый город на возвышенности в окружении кипарисов и сосен. Склоны, затопленные изумрудными лозами. Выжженная жадным солнцем до состояния соломы трава. Виноградники, подступающие к каменным городским стенам и упрямо вползающие в сам городок. Сплошные кло,кло и кло – то есть огороженные полуметровой каменной кладкой виноградные участки. Припарковавшись, выпадаем из прохладного салона на уже раскаленный свет божий – время 10 утра. Рядом с парковкой – пекарня с традиционным местным печеньем. Вкуснота неописуемая, и хруст на весь мир.
Сент-Эмильон – это в своем роде Небесный Иерусалим, который парит над головой, как видение, и до него нужно возноситься и душой, и телом. И, как у настоящего Небесного Иерусалима, у него есть свой пророк – Роберт Паркер, винный критик, перевернувший планету своей инновационной системой оценки. Именно он, поправ стопой местные виноградники, определил, какими должны и какими не должны быть бордоские (а заодно и вообще все) вина. И хлынули по его призыву зажиточные племена со всех концов земли штурмовать благодать божью, разливаемую ухмыляющимися французскими виноделами, которых мистер Паркер сделал князьями и владыками мира сего – миллионерами, to put it simple.
Время близится к полудню, и мы чувствуем, что духовное восхождение к высотам Сент-Эмильона породило самый земной человеческий голод. Уютное крохотное кафе, завтракающий персонал. Попросили подождать – ждем, нарезаем круги, как голодные коршуны, над крохотным кафе. Но вот впускают – и мы вваливаемся счастливыми первенцами. Уютно, светло и солнечно до невозможности, деревянное перетекает в белое и палевое. Не нужны нам черные трюфели под Шеваль Блан 1945 года – говядинки дайте, пожалуйста. Да бокал местного вина. Мы люди простые, прямые. Рус? Рус, экзектли. Нет-нет, не столового, а чего-нибудь с надписью Grand Cru все-таки. Что? Бутылка вчера открыта? А сейчас нельзя свежую открыть? А год какой? Что, шестнадцатый? Прекрасный год, давайте. Мы, русские, люди простые.
И еду берем простую. Ведь что, в сущности, стейк аше как не рубленая котлета?..
Бокалы тонкого стекла, до середины утопающие в бордовом. Графин воды. Косые лучи солнца, журчащие на прозрачных стенках. Почти набоковский натюрморт:
«И мастерства предел – прозрачный свет»,
только до осени еще далеко – так мне, по крайней мере, казалось в тот день.
Тогда, на холмах Сент-Эмильона, ослепленные солнечным великолепием Аквитании, мы впали в ересь густых вин Правого берега с их притягательными и спелыми ароматами, щедро подчеркнутыми дубовой выдержкой, – и отошли от вин бургундских, аскетичных и полупрозрачных, источающих тонкие ароматы осени и надменно избегающих кричащего макияжа.
Да, в тот день в Сент-Эмильоне мы бродили – не зачарованные, а упоенные, по маленькому чуду, охраняемому ЮНЕСКО, окруженные восторженными иностранцами, совершающими паломничество к вершинам того, что стало апофеозом современного вина.
Мы бродили по старинной церкви, и вдоль полуразрушенной стены аббатства, служащей ограждением для «кло», находящегося прямо в центре города; бродили, ослепленные солнцем, по этому городу изумрудных лоз, обложивших все примыкающие холмы нескончаемым виноградником, и я не думал – не то это было место, чтобы думать – а просто чувствовал всем своим естеством прилив молодости и силы: идёт двадцать седьмое лето моей жизни, и у меня всё впереди!
И черепичные крыши Сент-Эмильона, и мощеные узкие улочки, и всё это великолепие бежевого и каменного, слитого с зелеными лозами и начинающими чернеть гроздями винограда, и бурые глинистые почвы, и смесь нью-йоркского с французским – всё сулило подъем,
такой же ложный, как отшлифованные дубовыми бочками вина Бордо, и такой же несбыточный, как убитая земной юдолью любовь.