Тот вечер запомнился мне тишиной. Редкой, уютной, когда дочь Катя делает уроки в своей комнате, муж Максим смотрит футбол, приглушив звук телевизора, а я, Ольга, просто наслаждаюсь чашкой чая и видом засыпающего за окном города. Наша трехкомнатная квартира дышала покоем. Это было наше крепость, наше место силы, выстраданное годами кредитов и ремонта.
Звонок разорвал эту идиллию, как нож.
Максим взял трубку, и его лицо, сначала расслабленное, стало внимательным, а потом затуманилось легкой тревогой.
— Мама? Что случилось? — спросил он, и я насторожилась. Со свекровью, Анной Петровной, редко звонили просто поболтать.
Я прислушалась, но разобрать могла лишь встревоженный, визгливый поток слов из динамика. Максим кивал, вставляя короткие «понимаю» и «не волнуйся».
— Конечно, мам, конечно, — проговорил он наконец, бросив на меня быстрый, виноватый взгляд. — У нас места много. Конечно, поживи. На сколько? Месяц? Да без проблем.
Когда он положил трубку, в комнате повисло молчание. Даже футбол почему-то перестал существовать.
— Это что? — тихо спросила я, уже догадываясь.
Максим вздохнул, подошел, сел рядом на диван.
— У мамы там, в старом доме, прорвало трубу. Весь пол залило. Нужно все вскрывать, сушить, менять. Ремонт на месяц минимум. Жить там невозможно, сыро, холодно. Просится к нам. Всего на месяц, Оль.
«Всего на месяц». Эти слова звучали как приговор. Анна Петровна жила в соседнем городке, и визиты ее, даже краткие, всегда оставляли после себя ощущение урагана. Бесконечные советы, критика моего интерьера, моего воспитания Кати, моих котлет. Но на месяц…
— Макс, ты же знаешь, как сложно… — начала я.
— Она же мать, Оля! — перебил он, и в его голосе зазвучали знакомые нотки упрека. — Я не могу ей отказать. Куда ей деваться? В гостиницу? На съемную квартиру? У нее пенсия маленькая. Всего на месяц. Потерпи, пожалуйста. Для меня.
Он взял мою руку, и в его глазах читалась настоящая мольба. Я посмотрела на него, на этого большого, доброго мужчину, который мог быть твердым на работе, но совершенно таял перед своей матерью. И сердце мое дрогнуло. Не ради нее. Ради него.
— Хорошо, — выдохнула я. — Месяц. Но только месяц, Максим. И ты с ней поговоришь, чтобы… чтобы она не слишком активно вмешивалась в наш быт. Договорись?
— Конечно, конечно! Спасибо, родная! — он обнял меня, и я почувствовала облегчение на его плечах. — Я все объясню. Она просто поживет в гостях, отдохнет от этой катавасии.
Неделю спустя на пороге нашей квартиры стояла Анна Петровна. За ней маячил таксист с двумя огромными, набитыми до отказа сумками. Они выглядели так, будто собраны не на месяц, а навсегда.
— Ну вот, сыночек, добралась! — провозгласила она, входя и осматривая прихожую оценивающим взглядом. — Ой, и зеркало ты тут повесил маленькое. Не разглядишь себя.
— Здравствуйте, Анна Петровна, — сказала я, пытаясь улыбнуться.
— Здравствуй, здравствуй, Оленька, — она позволила себя расцеловать в щеку, но ее взгляд уже скользил дальше, вглубь квартиры. — Что-то у вас тут… Современно очень. Без души.
Первый укол. Месяц только начался.
Первые дни прошли в суетливой мишуре. Анна Петровна пыталась помогать: перемыла всю посуду, которая и так была чистой, переставила банки со специями на кухне «поудобнее». Максим радовался, как ребенок.
— Видишь, а ты переживала, — шепнул он мне на кухне, пока его мама смотрела сериал в гостиной. — Она же старается вписаться, помочь.
Но «помощь» имела специфический оттенок. Как-то утром я застала ее в комнате Кати. Дочь стояла, смущенно потупившись, а свекровь, держа в руках ее любимый постер с какой-то группой, качала головой.
— И что это за рожи, Катюша? Неужели красиво? Вот я в твои годы репродукции Шишкина на стену вешала. Культурно.
— Бабушка, это мои вкусы, — пробормотала Катя.
— Вкусы нужно воспитывать, — отрезала Анна Петровна и, заметив меня в дверях, не смутилась. — Оля, вот посмотри. Разве это хорошо для психики подростка?
— Комната Кати — ее личное пространство, — как можно спокойнее сказала я.
— И мы разрешаем ей украшать его, как ей нравится.
— Личное пространство, — фыркнула свекровь, но постер все же вернула на место. — Ну, как знаете. Вы же родители.
Вечером того же дня, за ужином, случился первый звоночек. Настоящий. Я приготовила курицу в сливочном соусе, новое рецепт. Анна Петровна, тщательно прожевав, отложила вилку.
— Нет, Максим, это не то, — сказала она сыну, будто меня не было за столом. — Тебе нужно нормально питаться, а не этими заморскими соусами. Завтра я приготовлю тебе настоящий борщ, как в детстве. Ты его так любил.
— Мам, все вкусно, — попытался уклониться Максим.
— Что «вкусно»? Ты работаешь, устаешь, тебе нужны силы! — она повернулась ко мне. — Оленька, ты не обижайся, но о мужском здоровье нужно заботиться. Я тебе рецепт дам.
Я просто кивнула, сжимая нож под столом. После ужина, когда мы с Максимом остались на кухне одни, я не выдержала.
— Ты обещал поговорить. Про «быт».
— Оля, ну она же из лучших побуждений! — оправдывался он. — Она хочет как лучше. Она просто привыкла заботиться. Потерпи немного, она скоро уедет.
Я взглянула на сервант в гостиной. Там стояла хрустальная ваза, подаренная моей мамой. Я всегда ставила ее слева. Сейчас она гордо красовалась справа, а на ее прежнем месте обосновалась фарфоровая слониха Анны Петровны.
Ваза была словно маячок. Чужой, незваный предмет, который без спроса вторгся и занял чужое место. Как и его хозяйка.
Месяц, сказал я себе, глядя на эту вазу. Всего месяц.
Но в глубине души, холодным, тяжелым камешком, уже улеглось сомнение. А если месяц — это только начало? Я отогнала эту мысль, как могла. Но она, как та ваза, уже заняла свое место в моем сознании и не собиралась уходить.
Месяц истек незаметно, словно песок сквозь пальцы. Но зато его окончание ощущалось каждой клеткой моего тела. В квартире плотно поселился чужой запах — смесь дешевого одеколона «Красная Москва» и сушеной мяты, которую Анна Петровна раскладывала по всем ящикам. Ее тапочки, стоптанные и мягкие, всегда стояли на самом видном месте в прихожей, точно сторожа, охраняющие владения.
Я ждала, что вот-вот свекровь заведет разговор об отъезде. Но разговор не завязывался. Вместо этого она, глядя вечерними новостям, вздыхала:
— Опять в том районе трубу рвануло. Говорят, теперь у полгорода ремонт на полгода минимум. Ужас какой.
Или за обедом, пробуя мой суп, говорила Максиму:
— На той неделе звонила Мария Ивановна, из нашего домоуправления. Говорит, пока они всем этим затопленным квартирам сухость не сделают, плесень пойдет. Это ж здоровью вредитель. Мне с моим-то давлением вообще противопоказано.
Максим мрачно хмурился, но молчал. Я тоже молчала, надеясь, что это просто разговоры. Но однажды вечером, когда мы с ним одни готовили ужин на кухне, я не выдержала.
— Макс, месяц прошел. Пора бы маме звонить, узнавать, как там с ремонтом.
Он не сразу ответил, слишком сосредоточенно резал огурцы.
— Звонил я вчера. Говорят, процесс идет медленно. Там, оказывается, не только у мамы, у половины подъезда проблемы. Сушка займет время.
— Сколько времени? — спросила я прямо, опуская нож.
— Ну, я не инженер, Оль. Не знаю. Еще месяц. Может, два.
— Два месяца? — голос мой дрогнул. — Максим, мы договаривались на месяц! Ты обещал!
— А что я могу сделать? — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидела раздражение. — Выгнать ее на улицу? Пусть ночует в сырой квартире с плесенью? Ты хочешь, чтобы у нее инсульт случился?
— Я хочу, чтобы в моем доме уважали мои границы! — прошипела я, стараясь, чтобы звук не долетел до гостиной. — Она уже ведет себя не как гость, а как хозяйка. Она учит меня готовить, Катю воспитывает, даже цветы на подоконнике переставила! Мои цветы!
— Она просто пытается помочь! Ей скучно! — Максим повысил голос, потом осекся, прислушался. Из гостиной доносился ровный звук телевизора. Он понизил тон. — Потерпи немного. Она скоро уедет.
Эти слова «потерпи» и «скоро» стали моим личным адом. Анна Петровна, почувствовав, что срок ее пребывания стал неопределенным, словно сбросила маску вежливой гостьи.
Она окончательно перестала стучаться в комнату Кати перед тем, как войти. Как-то раз я застала их в очередном «воспитательном» диалоге. Катя, красная от сдержанных слез, пыталась объяснить что-то про современное искусство, а свекровь, уперев руки в боки, качала головой.
— Белиберда, а не искусство. Ты, Катюша, лучше классику почитай. У меня с собой Пушкина том привезен, я тебе дам.
— Мне не нужен Пушкин, бабушка! Мне нужно сделать презентацию для завтра!
— И сделаешь. На правильную тему. Вот мы с тобой за выходные про «Капитанскую дочку» поговорим, ты столько интересного узнаешь!
Я вошла и встала между ними.
— Катя, иди в комнату, готовь свою презентацию. Как планировала.
Дочь метнула на меня благодарный взгляд и выскользнула в коридор. Анна Петровна надула губы.
— Оленька, я же к лучшему. Ребенка надо в правильном направлении направлять.
— Направлять — это дело ее родителей, — холодно сказала я. — Прошу вас, стучитесь, прежде чем войти к ней. Это ее личная территория.
— Личная территория в семье? — свекровь фыркнула. — Какие тут могут быть секреты? Мы же родные люди.
Конфликты назревали и на кухне. Если я готовила, Анна Петровна непременно находилась рядом, комментируя каждый мой шаг.
— Ой, зачем ты лук так мелко режешь? Он же тогда вкус теряет. И масла многовато. Максим печенью мучается, ему нельзя жирное.
Однажды я готовила пасту с соусом. Она молча наблюдала, а потом, когда я отвлеклась на звонок телефона, подошла к плите и щедро посыпала блюдо сушеным укропом из своей заветной баночки.
— Теперь будет съедобно, — удовлетворенно сказала она.
Я замолчала. Не потому что согласилась, а потому что поняла — все мои слова разобьются о броню ее абсолютной уверенности в своей правоте. Я ждала вечера, когда мы с Максимом остались одни в спальне.
— Ты должен поговорить с ней, — сказала я, не глядя на него, снимая сережки. — Серьезно поговорить. Она не просто живет здесь. Она пытается управлять нашей жизнью. Она перестала стучаться к Кате, переставляет мои вещи, вмешивается в готовку. Я не выдерживаю.
Максим сидел на краю кровати и смотрел в пол.
— О чем мне говорить? Она пожилая женщина, ей одиноко. Она хочет чувствовать себя полезной.
— Полезной? — я резко обернулась. — Она хочет чувствовать себя хозяйкой! Она уже не считает себя гостем! Ты не замечаешь?
— Замечаю! — вырвалось у него. — Замечаю, что ты ко всему придираешься! К укропу в пасте! К перемещенной вазе! У тебя война с моей матерью из-за ерунды!
— Это не ерунда! — голос мой сорвался на шепот, чтобы не кричать. — Это мой дом, Максим! Наш дом! А в нем устанавливаются чужие правила! И ты… ты просто смотришь на это и делаешь вид, что все нормально!
Он тяжело поднялся.
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? Устроил скандал? Выставил ее? Я не могу. Она моя мать. Просто… потерпи. Она скоро уедет.
Он вышел из комнаты, оставив меня одну. Я стояла и смотрела в свое отражение в темном окне. Фраза «скоро уедет» звучала уже как насмешка. Я подошла к серванту. Хрустальная ваза все так же стояла не на своем месте. А рядом с ней теперь лежала вязанная свекровью салфетка под телевизионный пульт.
Я медленно, с усилием, вернула вазу на ее законное место слева. Но ощущения победы не было. Было чувство, что я отвоевываю пядь территории в уже оккупированной стране. И оккупация, судя по всему, только укрепляла свои позиции. Я не знала тогда, что самое страшное было впереди. Что испытательный срок гостьи закончился, и началась настоящая война за территорию. А первая крупная битва была уже на подходе, и пахло она не укропом, а борщом и безнаказанностью.
Тишина после той ночной стычки оказалась тяжелой и липкой. Максим стал задерживаться на работе, ссылаясь на авралы. Катя, чувствуя напряжение, замыкалась в себе и тихо закрывала дверь в свою комнату, будто пытаясь отгородиться не столько от бабушки, сколько от самой атмосферы в доме. Атмосферы затянувшегося противостояния, в котором еще не было выстрелов, но уже пахло порохом.
Анна Петровна, напротив, расцвела. Она окончательно освоилась. Ее радиоприемник теперь постоянно тихо потрескивал в гостиной, напевая советские шлягеры.
Ее следы были везде: кружевная накидка на кресле, которую я терпеть не могла, ее лекарства в общей аптечке, ее особый чай «для давления» на самой видной полке кухонного шкафа.
Конфликт созрел, как нарыв, и прорвался в пятницу вечером. Повод был, казалось бы, пустяковый. Я купила Кате новое платье для школьного праздника — строгое, элегантное, как она и хотела. Дочь вышла показаться, сияя. Анна Петровна, оценив взглядом, скривила губы.
— Ну и нарядили девчонку. В монашки, что ли, собирается? Ни цветочка, ни оборки. В ее годы нужно яркое, веселое!
— Мне нравится, бабушка, — тихо, но твердо сказала Катя.
— Тебе нравится, потому что ты вкуса не имеешь, — отрезала свекровь. — Оля, где чек? Сходи, поменяй. Я с тобой схожу, выберем что-нибудь красивое, с рюшами.
Это была последняя капля. Не критика меня, не переставленная ваза — а публичное унижение моей дочери и прямое указание, что делать с моей же покупкой.
— Чек я выбросила, — сказала я спокойно, вставая между Катей и свекровью. — Платье мы выбирали вместе с Катей, и оно остается. Анна Петровна, ваше мнение не было запрошено. И, пожалуйста, впредь воздержитесь от комментариев о внешности моей дочери.
В квартире повисла гробовая тишина. Даже радио, кажется, на мгновение замолчало. Лицо свекрови исказилось от обиды и гнева.
— Ах так? — прошипела она. — Я здесь лишняя? Мое мнение никому не нужно? Я, которая жизни не жалела для семьи!
Она развернулась и громко, демонстративно хлопнула дверью в свою — нет, в *гостевую* комнату. Катя, побледнев, кинулась к себе. Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха, а от выплеснувшегося наружу, долго копившегося адреналина.
В тот вечер Максим пришел поздно. Я ждала его в кухне, при свете одной лишь лампы над столом.
— Твоя мама, наверное, уже всё тебе рассказала? — спросила я, не глядя на него.
Он тяжело вздохнул, снял пиджак.
— Рассказала. Что ты унизила ее при ребенке, что выживаешь ее из дому, что она тут лишняя. Оль, ну нельзя же так!
— Нельзя как? — голос мой сорвался. — Защитить свою дочь? Сказать, что в этом доме есть хозяева? Максим, она переходит все границы! Она указывает, что мне покупать, как Кате одеваться, как нам жить! Она не гость, она оккупант!
— Не говори так о моей матери! — он ударил кулаком по столу, и я вздрогнула. — Она жила в нищете, одна меня поднимала! Она заслужила уважение и право на свое мнение!
— Свое мнение — да! — крикнула я в ответ. — Но не право управлять нашей жизнью! Ты выбираешь: или ты сейчас идешь и четко, ясно объясняешь ей правила пребывания в НАШЕМ доме, или… или я это сделаю сама. И тебе результат не понравится.
Я увидела, как по его лицу пробежала тень страха. Страха перед конфликтом, перед необходимостью сделать выбор. Но в его глазах читалось и понимание, что я больше не шучу.
— Хорошо, — глухо сказал он. — Хорошо. Я поговорю.
Разговор этот состоялся за закрытой дверью гостевой комнаты. Я не хотела подслушивать, но стены в нашей панельной квартире были тонкими. Сначала слышался сдержанный, виноватый голос Максима. Потом его перекрыл визгливый, полный трагизма голос Анны Петровны.
— На улицу? Сынок, ты хочешь, чтобы твоя мать на улице ночевала? После всего? Я тебя на ноги ставила, я на двух работах убивалась, чтобы ты учился! И это благодарность?!
— Мама, никто тебя на улицу не выгоняет! Речь о простых правилах…
— Какие правила?! В семье правила? Это Ольга тебя на меня натравила! Она меня ненавидит! Она хочет от тебя отдалить, а квартиру себе забрать! Я же вижу, как она на меня смотрит! Я тут лишняя, я мешаю вашей «идеальной» жизни!
Послышались всхлипы, причитания о плохом сердце, о том, как она не доживет до утра от такого позора. Голос Максима дрогнул, стал заискивающим.
— Мам, ну что ты, успокойся… Никто тебя не выгонит… Просто нужно быть помягче…
— С ней, что ли, мягче? С этой фурией? Она тебе всю душу вымотает, сыночек! Ты посмотри, как она на тебя кричит! А я… я для тебя всё…
Диалог окончательно превратился в монолог жертвы. Я слышала, как Максим бессильно бормочет что-то утешительное, как обещает «разобраться».
Мои последние надежды рухнули вместе со звуком его покорного голоса.
Он вышел из комнаты бледный, потрепанный, избегая моего взгляда.
— Ну? — спросила я, ледяным тоном, в котором уже не было ни злости, ни обиды, только пустота.
— Она очень расстроилась, Оля. У нее давление подскочило. Она говорит, что чувствует себя здесь нежеланной. Что ты ее ненавидишь.
— И что ты ответил?
— Я… я сказал, что это не так. Что нужно просто найти общий язык.
— Общий язык? — я рассмеялась, сухим, безрадостным смехом. — Максим, она говорит на языке манипуляций и истерик. А ты на языке капитуляции. У нас нет с ней общего языка. И знаешь что? Теперь его нет и у нас с тобой.
Я повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку.
— Постой! Что это значит? Ты что, хочешь, чтобы я мать выгнал? Ты же видела, в каком она состоянии!
Я выдернула руку.
— Я вижу, в каком состоянии наша дочь! Я вижу, в каком состоянии наш брак! Я вижу, в каком состоянии я! А ты видишь только свою маму! Хорошо. Значит, выбор сделан.
— Какой выбор? О чем ты?!
— Ты выбрал ее. Ты всегда выбираешь ее. Ты — тряпка, Максим. Тряпка, которой твоя мать вытирает ноги. И я больше не буду стоять рядом и смотреть на это.
В ту ночь мы легли спать, отвернувшись друг от друга. Между нами лежала не просто широкая полоса холодной постели. Лежала пропасть. А за тонкой стеной, в гостевой комнате, было тихо. Слишком тихо. Как будто враг, одержав безоговорочную победу в первом сражении, теперь спокойно отдыхал, собираясь с силами для решающего наступления. И я знала, оно не за горами. Потому что слабость, которую только что продемонстрировал мой муж, была лучшим приглашением для дальнейшей экспансии.
Наступила неделя молчаливого противостояния. Мы с Максимом разговаривали только о бытовых мелочах, короткими, сухими фразами. Он словно ходил по минному полю, боясь лишним словом спровоцировать взрыв и с моей, и с материнской стороны. Анна Петровна вела себя с подчеркнутой, показной кротостью. Она вздыхала, тихо переставляла тарелки, наливала Максиму чай с таким видом, будто совершала подвиг. Эта игра в обиженную невинность была невыносима.
В пятницу у меня был тяжелый день на работе. Клиенты срывали сроки, начальник требовал отчет, голова раскалывалась. Единственным светлым пятном была мысль, что дома я смогу, наконец, скинуть туфли, заварить мятный чай и хоть на час забыть обо всем. Я мечтала о тишине.
Тишины не было.
Едва я открыла дверь, меня встретил гул голосов и густой, тяжелый запах жареного лука и дешевого одеколона — того самого, которым пользовалась тетка Анны Петровны, Марфа. Мое сердце упало. Я медленно прошла в прихожей, сняла пальто, как в тумане.
Картина на кухне была сюрреалистичной. За столом, заставленным нашей хорошей фарфоровой посудой, сидели Анна Петровна, ее сестра Марфа и взрослый, долговязый парень лет двадцати — внук Марфы, Сережа. На столе красовались остатки пирога, явно не моего приготовления, несколько видов солений в моих салатницах и бутылка из-под сладкого вина. Воздух был сиз от папиросного дыма — Марфа курила, стряхивая пепел прямо в блюдце от моей любимой чашки.
Они о чем-то громко смеялись. Сережа, развалившись на стуле, что-то рассказывал, жестикулируя руками. Анна Петровна сияла, как именинница.
Они заметили меня только тогда, когда я замерла в проеме. Смех резко оборвался. Марфа неспешно затушила окурок в блюдце.
— О, Оленька пришла! — Анна Петровна сделала сладкую улыбку, в которой не было ни капли смущения. — Мы тут чайку попиваем. Присаживайся, присоединяйся. Сестра Марфа в гости заглянула, Сереженьку со мной повидать привезла.
Я не двигалась. Мой взгляд скользнул по столу, по их довольным лицам, по пепелу в моем блюдце.
— Где Катя? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо, откуда-то издалека.
— В комнате, уроки делает, — махнула рукой свекровь. — Мы ей не мешаем.
В этот момент из комнаты Кати вышла дочь. Она выглядела растерянной и голодной.
— Мам, ты принесла что-нибудь поесть? Я искала, в холодильнике ничего нет, — тихо сказала она.
Я открыла холодильник. Он был пуст.
Точнее, там лежала пачка сливочного масла, немного молока и баночка с горчицей. Все, что я оставляла с утра на ужин — куриное филе, овощи, сыр — исчезло. Были только крошки и грязная тарелка на столе.
— Мы тут немного поужинали с дороги, — пояснила Марфа хриплым голосом. — Аня угощала. Голодные были, ничего не осталось. Извини уж.
«Ничего не осталось». Эти слова прозвучали как приговор. Они пришли в мой дом, разорили мои запасы, накурили, напакостили и даже не подумали о том, что моя дочь может быть голодна. А главное — они чувствовали себя в своем праве.
Я повернулась к Анне Петровне.
— Вы что здесь делаете? — спросила я, и каждая буква давалась с усилием.
— Как что? Гостей принимаю, — она даже бровью не повела. — Не могу я своих родных в гости позвать? Сестра ко мне приехала.
— В гости… к вам, — я медленно проговорила. — Но это не ваш дом, Анна Петровна. Это мой дом. И вы не спрашивали ни у меня, ни у Максима, можно ли приглашать гостей. Вы не спрашивали, можно ли брать мои продукты. Вы даже не подумали, что Кате нечего будет есть.
Наступила тяжелая пауза. Марфа смерила меня высокомерным взглядом.
— Ой, какая вспыливая. Мы же не чужие. Семья. Разве в семье счет ведут?
— В нормальной семье спрашивают, — отрезала я. — И не курят в чужой квартире, не сбрасывая пепел в хозяйской посуде.
Анна Петровна встала, изображая достоинство.
— Оленька, я не ожидала от тебя такой мелочности. Марфа издалека приехала, устала. А ты встретила ее, как собаку какую. И еще при детях сцену устраиваешь. Стыдно должно быть.
— Стыдно? — я рассмеялась, и смех вышел нервным, обрывистым. — Мне стыдно? Вы вломились ко мне домой, сожрали ужин моего ребенка, устроили тут курилку и считаете, что я должна вас благодарить?
— Вломились? — завопила Марфа. — Аня нас пригласила! Мы в гости к ней пришли! Она здесь живет!
И тогда Анна Петровна произнесла ту самую фразу. Спокойно, с ледяным, властным спокойствием, глядя мне прямо в глаза:
— Что ты как фурия кидаешься? Я в своем доме гостей принимать не могу? Я хозяйка здесь или кто?
В ее голосе не было и тени сомнения. Она сказала это так естественно, так уверенно, будто это была непреложная истина. «Свой дом». Эти два слова повисли в воздухе, отравляя его сильнее любого табачного дыма.
Я посмотрела на Катю. Она стояла, прижавшись к косяку двери, глаза ее были огромными от страха и стыда. Я посмотрела на их triumvirate — Анну Петровну, Марфу и безучастного Сережу, который уже уткнулся в телефон. И я поняла, что говорить больше не о чем. Границы были не просто нарушены. Они были стерты с лица земли.
Я молча развернулась, взяла сумку.
— Катя, одевайся. Пойдем поужинаем в кафе, — сказала я, и голос мой вдруг стал очень тихим и ровным.
Я вышла, не оглядываясь, не желая больше видеть эту картину. На лестничной клетке я прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. В ушах звенело. В груди бушевал не гнев, а нечто худшее — леденящее, абсолютное понимание. Понимание того, что это была не просто наглость. Это была декларация. Заявление прав. И следующее, как я с ужасом чувствовала, будет оккупация.
Ужин в кафе прошел в гробовой тишине. Катя ковыряла салат, я пила холодный чай, не чувствуя вкуса. Мы обе были оглушены. Я видела, как дочь украдкой смотрела на меня, но не решалась спросить. Что я могла ей сказать? Что бабушка объявила себя хозяйкой в нашем доме? Что ее отец не защитил нас? Я не находила слов.
Когда мы вернулись, квартира была пуста. На кухне сияла вымытая до скрипа посуда — видимо, демонстрация «полезности». В воздухе еще витало сладковато-едкое послевкусие дешевых духов и табака. Следов Марфы и ее внука не осталось, но их присутствие все еще давило на стены, как призрак.
Мы с Катей молча разошлись по своим комнатам. Я долго лежала в темноте, слушая, как Максим осторожно ворочается рядом, делая вид, что спит. Ни один из нас не произнес ни слова. Что было говорить? Все было сказано безмолвным вторжением его родни.
Следующий день, суббота, начался с непривычной тишины. Анна Петровна вышла из своей комнаты поздно, с видом мученицы, и, не глядя на нас, принялась заваривать свой чай.
Катя, словно мышь, проскользнула на кухню, схватила йогурт и исчезла обратно. Максим заперся в ванной на целый час.
Я сидела за ноутбуком в гостиной, пытаясь работать, но буквы расплывались перед глазами. Внутри все клокотало. Не истерикой, а холодной, выдержанной яростью, которая ищет выхода. Я ждала. Ждала, когда эта женщина сделает следующий шаг. И она не заставила себя ждать.
После обеда Анна Петровна вышла в гостиную. Она была необычно оживлена, даже деловита.
— Оленька, мне нужно с тобой посоветоваться насчет комнаты, — начала она тоном, не предполагающим возражений.
Я медленно подняла на нее взгляд, не отрывая рук от клавиатуры.
— Насчет какой комнаты?
— Ну, Катиной. Видишь ли, у Марфы внук, Сережа, поступил в институт здесь, в городе. Общежитие ему не дали, снимать не на что — студент ведь. Денег у сестры нет. И вот мы с Марфой вчера думали-думали и решили…
Она сделала паузу, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я не шелохнулась.
— Решили, что он поживет у нас. В комнате у Кати. Комната-то большая, там диван есть. А Катя… — она махнула рукой, — она же девушка, ей неудобно с чужим парнем. Она может на раскладушке в зале спать. Или у вас в спальне, на полу. Ненадолго, на первую сессию, пока не устроится.
Она произнесла это так спокойно, так буднично, словно предлагала переставить кресло. В ее тоне не было даже намека на то, что это чудовищно, немыслимо, невозможно. Это было решение, принятое ею и ее сестрой относительно моего дома, моей дочери, моей жизни.
Во мне что-то щелкнуло. Тот самый предохранитель, который долго сдерживал лавину, расплавился беззвучно и окончательно. Я очень медленно, чтобы не упасть, поднялась с кресла. В глазах потемнело, но голос, к моему собственному удивлению, стал низким, четким и страшно тихим.
— Повторите, — сказала я. — Я, кажется, ослышалась.
— Ну что тут повторять? — Анна Петровна развела руками. — Парню помощь нужна, родственник ведь, не чужой. Места у вас много. Катя потеснится немного, ничего с ней не случится. Это же по-семейному.
По-семейному. Эти слова стали искрой, брошенной в бензобак.
— По-семейному? — мой голос начал набирать громкость, оставаясь при этом ледяным. — Вы предлагаете выгнать мою несовершеннолетнюю дочь из ее комнаты, чтобы подселить к нам вашего взрослого племянника? Без моего согласия? Без согласия Максима? Вы в своем уме?
— Что значит «выгнать»? — вспыхнула свекровь. — Я предлагаю решить проблему семьи! Ты такая бессердечная! Парень учиться будет, светлая голова!
— Меня не интересует его голова! — голос сорвался, наконец, на крик. Такой силы, от которого задрожали стекла в серванте. — Меня интересует безопасность и покой моей дочери в ее собственном доме! Доме, который вы называете «своим»! Который вам не принадлежит!
Я сделала шаг вперед. Анна Петровна отступила, но не от страха, а от негодования.
— Как не принадлежит? Я здесь живу! Я имею право голоса!
— НЕТ! — этот крик вырвался из самой глубины души, клокоча годами накопленной горечью, унижением и яростью. — НЕТ, НЕ ИМЕЕТЕ! Вы здесь гостья. Непрошенная и задержавшаяся. Вы не платите за коммуналку, вы не покупаете еду, вы не вкладываете в этот дом ничего, кроме своих вещей и своих советов! Квартира не твоя, и ты не имеешь к ней никакого отношения! Никакого! Понимаешь? Ты здесь никто! И решать, кто будет жить в комнате моей дочери, будешь не ты! ВОН! ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!
Я кричала, и слезы, наконец, хлынули из глаз, но я не обращала на них внимания. Я кричала за Катю, за себя, за наш растоптанный покой, за хамство Марфы, за пепел в моем блюдце, за пустой холодильник, за вазу, за каждую переставленную без спроса мелочь.
Анна Петровна побледнела, ее глаза округлились от шока. Никто никогда с ней так не разговаривал. Особенно я, всегда сдерживающаяся. Она открыла рот, но не успела ничего сказать.
Вместо этого она схватилась за сердце, издала странный хриплый звук и медленно, слишком театрально, стала сползать по стене на пол.
— Ой… сердце… сыночек… — застонала она, закрывая глаза. — Вы меня… убьете… Оля… вызови… «скорую»…
Она лежала на полу, изображая предсмертные муки.
Дверь из спальни распахнулась, и на пороге возник Максим, бледный, с взъерошенными волосами. Он увидел кричащую жену и мать, раскинувшуюся на полу.
— Мама! Что случилось?!
— Она… она… — свекровь слабо протянула руку в мою сторону. — Выгнать… хотела… сердце схватило…
Я стояла, не двигаясь, смотря на эту дешевую мелодраму. Я чувствовала, как вся ярость уходит, оставляя после себя пустоту и леденящее отвращение. Я посмотрела на мужа, который бросился на колени рядом с матерью, тряся ее за плечо.
— Мам, держись! Сейчас «скорую»!
Он поднял на меня взгляд, полный ужаса и обвинения.
— Что ты наделала?! Что ты сказала?!
Я не ответила. Я просто развернулась и пошла к себе в комнату, на ходу смахнув предательские слезы. За спиной я слышала его панические вызовы врачей и причитания Анны Петровны. Но меня это больше не касалось.
Война была объявлена открыто. И теперь в ней больше не было места правилам и сдерживанию. Упав на кровать, я поняла одну простую вещь: эмоциями эту войну не выиграть. Ее можно выиграть только холодным расчетом и законом. И я знала, с чего нужно начать.
«Скорая» приехала быстро. Пока фельдшеры с невозмутимыми лицами измеряли Анне Петровне давление и снимали кардиограмму прямо на полу в коридоре, я стояла в дверях спальни, наблюдая. Катя прижалась ко мне, дрожа. Максим метался рядом, отвечая на вопросы врачей о хронических болезнях матери.
— Давление действительно повышенное, но не критично, — заключила пожилая женщина-фельдшер. — Приступ вегетососудистой дистонии, скорее всего. На нервной почве. Госпитализация не требуется. Нужен покой, успокоительное.
— Вы уверены? — умоляюще спросил Максим. — Может, в больницу? Ей плохо!
— Пациентка, вам плохо? — фельдшер глянула на Анну Петровну, которая, прикрыв глаза, слабо кивнула.
— Слабость… в глазах темнеет…
— Покой и наблюдение, — повторила фельдшер, начиная собирать аппаратуру. — Вызывайте участкового, если что. Родственники, создайте спокойную обстановку. Конфликты — злейший враг сосудов.
Это была недвусмысленная рекомендация в мой адрес. Я промолчала. Когда медики ушли, а Максим, хлопоча, уложил мать в ее комнате, я тихо сказала Кате:
— Собирай учебники и самое необходимое. Поедем к бабушке.
К моей маме. К нашему спасательному кругу. Катя только кивнула, не задавая вопросов. Через полчаса мы уже выходили из квартиры. Максим выскочил за нами в подъезд.
— Куда вы?! Сейчас такое время!
— Именно поэтому мы и уезжаем, — ответила я, не оборачиваясь. — Чтобы не мешать покою. И чтобы самой не сойти с ума.
Мы уехали. Три дня я провела в тихой маминой квартире, где пахло пирогами и здравым смыслом. Я почти не разговаривала, много спала, приходила в себя. Но мозг работал без остановки, выстраивая логические цепочки. Эмоции похоронила там, на том полу, рядом с разыгравшей свекровью. Теперь нужны были факты и право.
На четвертый день, отправив Катю в школу от мамы, я поехала в офис к юристу. Мой однокурсница, Наталья, давно специализировалась на жилищных спорах. Ее кабинет был тихим, строгим, пахло дорогим кофе и бумагой.
Я изложила ситуацию без прикрас, сухо, по пунктам: незваная гостья, превышение сроков, посягательство на детскую комнату, приглашение посторонних, отсутствие финансового участия, истерика с имитацией болезни. Наталья слушала, делая пометки, лишь изредка уточняя детали.
— Она прописана у вас? — спросила она, когда я закончила.
— Нет. Прописана в своей квартире в другом городе. У нас только временная регистрация по месту пребывания. Ее она оформила на месяц, когда только приехала. Срок истек.
— Отлично, — Наталья отложила ручку. — Это ключевой момент. Регистрация, даже временная, — это уведомительный учет. Она не порождает права собственности. Это не вселение. Это просто отметка, что человек здесь физически находится. Срок ее регистрации истек. Фактически, она сейчас проживает нелегально.
В ее голосе не было сочувствия, только профессиональная холодность. Это было именно то, что мне нужно.
— То есть, я могу просто выгнать ее?
— Можете. Но учитывая возраст, родство и ее склонность к истерикам, это чревато.
Она может вызвать полицию, заявить, что вы выгоняете престарелую мать на улицу. Покажут слезу, давление. Формально вы будете правы, но морально… Судья, даже видя просроченную регистрацию, может дать ей срок на поиск жилья. Это риск.
— Что же тогда делать?
— Собирать доказательства, — четко сказала Наталья. — Доказательства того, что она нарушает ваш порядок жизни, создает невыносимые условия. И главное — доказательство, что она не несет расходов. У вас коммунальные платежи на вас? Квитанции есть?
— Да, все на мне. Ипотека тоже.
— Идеально. Это самый весомый аргумент. Собственник и плательщик — вы. Сейчас слушай внимательно.
Она выдвинула блокнот и начала писать список.
— Во-первых, письменное требование. Заказным письмом с уведомлением. В нем указываешь, что срок ее пребывания истек, просишь освободить жилплощадь в течение, скажем, семи дней. Это будет первым официальным шагом.
— Во-вторых, собираем доказательства проживания: ее вещи на фото, показания свидетелей. Показания дочери, кстати, очень весомы, ей уже четырнадцать, суд ее выслушает.
— В-третьих, фиксируем все конфликты. Если решаешь вести диктофонные записи — помни, что как доказательство в суде они могут быть приняты с оговорками, но часто работают. Главное — не провоцируй, просто фиксируй ее угрозы, заявления о том, что она тут хозяйка.
— В-четвертых, и это, возможно, станет решающим, — Наталья посмотрела на меня прямо. — Максим. Он собственник?
— Квартира куплена в браке, но на деньги, которые подарили мои родители на первоначальный взнос, — сказала я. — У меня есть расписка от них, неофициальная, но они подтвердят. Ипотеку плачу в основном я из своей зарплаты, у меня выше.
— Это сложный момент, но в случае развода суд может учесть происхождение денег. Сейчас важно другое: он зарегистрирован там?
— Да.
— И он будет на ее стороне?
Я медленно выдохнула. Вспомнила его взгляд, полный обвинения.
— Да. Скорее всего, да.
— Тогда у тебя два пути, — сказала Наталья безжалостно. — Или ты убеждаешь его, что мать должна уехать, и он выступает с тобой заодно. Или… ты готовишься к тому, чтобы выписать через суд и его тоже. По иску о снятии с регистрационного учета, если он откажется выписываться добровольно и будет нарушать порядок. Это крайняя мера, но она существует. Закон на твоей стороне, Оль. Но война будет грязной.
Я сидела, впитывая каждое слово. Это был не план мести. Это был план освобождения. Сухой, жесткий, пахнущий законами и статьями.
— Я поняла, — сказала я тихо.
— И последнее, — Наталья откинулась на спинку кресла. — Забудь про «семейность», про «она же мать». В правовом поле есть собственник и лицо, нарушающее его права. Только так. Иначе она тебя съест с потрохами, играя на чувстве вижды твоего мужа.
Я вышла от нее с папкой, полной распечаток, и с новым чувством — не надежды, а решимости. Это был не эмоциональный порыв. Это была стратегия.
Вечером я позвонила Максиму. Он ответил не сразу, голос у него был усталый, настороженный.
— Привет. Как мама?
— В порядке. Лежит, принимает таблетки. Катя как?
— Катя в порядке. Максим, нам нужно встретиться. Без мамы. Серьезно поговорить.
— О чем? Чтобы опять…
— Не чтобы опять, — перебила я его ровным, деловым тоном, который услышала сегодня у Натальи. — Чтобы обсудить юридические последствия сложившейся ситуации. Я была у юриста. Завтра, после работы, в кафе на углу. Приходи. Это не просьба.
Я положила трубку, не дав ему ответить. Впервые за все время я говорила с ним не как с мужем, а как с оппонентом. И это было страшно. Но это было единственным способом не утонуть.
Папка с распечатками лежала на столе, тяжелая и весомая. В ней была не бумага. В ней было оружие. И впервые за долгие месяцы я почувствовала, что контроль над ситуацией потихоньку начинает возвращаться ко мне. Не через крики, а через знание. Знание закона, который, как оказалось, был на моей стороне.
Встреча в кафе была больше похожа на деловые переговоры, чем на разговор супругов. Максим пришел с опухшим от недосыпа лицом и глубокой трещиной растерянности между бровей. Я сидела напротив, положив на стол папку с документами и блокнот.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала я без предисловий.
— А ты — как прокурор, — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Ну, говори. Какие «юридические последствия»?
Я открыла папку и медленно, методично начала раскладывать перед ним документы. Распечатанные статьи Жилищного кодекса, выдержки о праве собственности, о временной регистрации. Распечатку с реквизитами нашего счета за коммуналку, где крупным шрифтом было выделено мое имя как плательщика. Расписку моих родителей о подаренных на взнос деньгах.
— Все это я показала юристу, — начала я, и мой голос звучал холодно и четко. — И вот что я узнала. Твоя мать проживает у нас с просроченной регистрацией. Это административное нарушение. Она не является собственником, не оплачивает коммунальные услуги, не участвует в расходах на содержание жилья. Фактически, она просто человек, который находится на нашей территории без законных оснований.
Максим молча смотрел на бумаги, его пальцы нервно теребили край салфетки.
— Она же мать… — начал он привычное.
— В правовом поле есть понятие «собственник» и «лицо, нарушающее права собственника». Ее материнство не дает ей права распоряжаться нашей квартирой, приглашать туда кого попало и выселять нашу дочь из ее комнаты.
Я сделала паузу, дав ему это осознать.
— У меня есть два пути, Максим. Первый — я подаю на нее в суд о принудительном выселении. С этими документами, с показаниями Кати о том, как бабушка хотела подселить в ее комнату чужого дядю, суд вынесет решение в мою пользу. Ей дадут срок на выезд, но все равно выпишут. И это будет в ее биографии. Судимость по жилищному делу. Хочешь этого для своей престарелой матери?
Он побледнел и резко покачал головой.
— Второй путь — она уезжает добровольно. В течение недели. Собирает вещи и возвращается в свою квартиру, где уже давно закончился ремонт. Я проверяла — управляющая компания подтвердила, что работы завершены две недели назад. Она тебе просто соврала.
Я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то новое — не вина, а усталая, горькая догадка. Догадка о том, что им манипулировали.
— Но есть и третий путь, — продолжила я еще тише. — Самый плохой для всех. Если ты встаешь на ее сторону и отказываешься выписать ее добровольно, я буду вынуждена подать иск о разводе и разделе имущества. Квартира, купленная в браке на подаренные МОИМИ родителями деньги, с ипотекой, которую плачу в основном я, будет предметом спора. И в рамках этого спора я потребую снять с регистрационного учета всех, кто препятствует моему праву собственности, в том числе и тебя. Я выпишу вас обоих через суд. Ты останешься без матери, без жены, без дочери и без права жить в этой квартире. Это не угроза, Максим. Это возможное развитие событий по закону.
Он откинулся на спинку стула, будто от удара. Его лицо стало серым.
— Ты… ты так ненавидишь нас?
— Я не ненавижу. Я защищаю себя и своего ребенка, — ответила я без колебаний. — Любовь и семья — это когда уважают границы. Когда не превращают твой дом в поле боя. Ты позволил этому произойти. Ты каждый раз выбирал ее, а не нас. Теперь твой выбор определяет, останется ли у тебя хоть что-то из того, что мы строили.
Я сложила бумаги обратно в папку.
— Ты должен поговорить с ней. Объяснить, что игра закончилась. Что у нее есть неделя. Что если она не уедет, дальше будет только суд, полиция и полный разрыв всех отношений с тобой. Спроси ее, стоит ли ее каприз того, чтобы потерять сына окончательно.
Я встала.
— Домой я и Катя вернемся только после того, как ее вещей там не будет. Решай.
На этот раз я ушла первой, оставив его одного с кружкой холодного кофе и руинами его иллюзий. Я не знала, что он выберет. Впервые за многие годы исход зависел не от его манипулятивной матери, а от него самого.
Разговор между ними произошел за закрытой дверью в тот же вечер. Я узнала об этом позже, по обрывочным фразам и последствиям. Максим, видимо, дошел до точки, где страх потерять все перевесил страх перед материнской истерикой. Говорил он, судя по всему, жестко, без обычных сюсюканий.
На следующий день мне позвонила Катя, которая по моей просьбе ненадолго зашла домой за учебниками.
— Мам, здесь бабушка вещи собирает, — шепотом сообщила она. — И плачет. А папа ходит мрачный, но помогает ей складывать чемоданы. Он сказал, что завтра отвезет ее на такси на вокзал.
Тихая, бескровная капитуляция. Без театральных обмороков и криков о сердце. Анна Петровна, столкнувшись с железной волей закона и, наконец, проявленной волей сына, сдалась. Она поняла, что сыграла ва-банк и проиграла.
В день ее отъезда мы с Катей специально пришли поздно. Квартира была пуста. Отсутствие Анны Петровны ощущалось не тишиной, а другим качеством воздуха. Он стал легче, в нем не пахло чужими духами и лекарствами. Ее комнату мы застали пустой, выметенной. На столе в прихожей лежала связка ключей от нашей квартиры. Рядом — записка, написанная ее корявым почерком: «Сыночку. Прости. Больше не приду».
Это была не просьба о прощении. Это было констатация поражения и последняя, едкая попытка оставить занозу: обращалась она только к нему, будто нас с Катей не существовало.
Максим сидел на кухне, смотрел в одну точку. Он выглядел опустошенным, постаревшим на десять лет.
— Уехала, — сказал он, не глядя на меня.
— Да, — ответила я.
Я обошла квартиру. Хрустальная ваза стояла на своем месте, слева. Фарфоровой слонихи не было. Ее тапочек не было в прихожей. На полке в ванной не было ее лекарств. Радиоприемник исчез.
Дом был снова наш. Но когда я вернулась на кухню и увидела сгорбленную спину мужа, я поняла, что война, может, и закончилась, но мир наступит не скоро. Цена победы была написана на его лице и лежала холодным камнем у меня на сердце. Мы отвоевали территорию. Но то, что было нашей семьей, осталось там, на поле боя, среди осколков доверия и взаимного уважения. И я не знала, можно ли это собрать обратно.
Прошло три недели. Физические следы присутствия Анны Петровны исчезли почти полностью. Я перемыла все полки, проветривала комнату, где она жила, до хрустального морозного воздуха. Выбросила ту самую кружевную накидку с кресла. Отдала в благотворительный магазин пару ее оставленных по забывчивости кофт. Квартира медленно, с трудом возвращала себе прежние очертания, но это был уже другой дом. Он был тихим. Слишком тихим.
Звук телевизора теперь казался неестественно громким, и мы приучались снижать громкость. Шаги по коридору отдавались эхом. Катя перестала закрывать дверь в свою комнату наглухо, но теперь она просто тихо сидела там за учебниками или с телефоном, изредка отвечая на вопросы односложно. Ее смех, который раньше звенел по всей квартире, теперь был редким и приглушенным, будто она боялась его звука.
Максим стал тенью. Он ходил на работу, возвращался, помогал по дому — мыл посуду, выносил мусор, делал все, что я просила, и даже больше. Но делал это молча, с опущенными глазами, будто отбывая повинность. Мы спали на одной кровати, разделенные пространством, которое казалось шире, чем вся спальня. Иногда ночью я просыпалась и чувствовала, что он не спит, лежит, уставившись в потолок. Он ни разу не заговорил о матери. Не позвонил ли ей, я не знала. И не спрашивала.
Однажды вечером, когда Катя уже ушла к себе, а Максим скрылся на балконе с сигаретой (он снова начал курить, бросив пять лет назад), я сидела в гостиной и смотрела на вазу. Она стояла на своем месте. Совершенно правильно. И совершенно одиноко. Я поймала себя на мысли, что иногда машинально ищу взглядом фарфоровую слониху. И чувствовала не облегчение, а странную, тягучую пустоту.
Это была победа? Мы выстояли. Отстояли свой дом. По всем статьям, юридическим и житейским, я была права. Но почему же тогда по вечерам в горле вставал ком, а тишина давила на виски?
Как-то раз, собирая в комнате Кати разбросанные вещи, я наткнулась на листок, выпавший из учебника. На нем была старая, нарисованная еще в начальной школе, карандашная картинка: трое смешных человечков — большой, поменьше и маленькая, — держащиеся за руки. Подпись кривыми буквами: «Моя семья». Я долго смотрела на этот листок, ощущая, как что-то внутри сжимается от острой, почти физической боли. Этой семьи больше не было. Были три острова в одном океане молчания, разделенные проливами невысказанного.
Максим пытался. Неделю назад он принес мне цветы — небрежный, жалкий букет из ближайшего ларька.
— Это тебе, — пробормотал он, кладя их на стол.
— Спасибо, — ответила я. Цветы простояли в воде, пока не завяли, и я их выбросила. Он заметил. И больше не приносил.
Катя однажды за ужином, который проходил в привычном теперь стуке вилок, спросила:
— Пап, а бабушка к нам еще когда-нибудь приедет?
Вопрос повис в воздухе. Максим замер с поднесенной ко рту ложкой, его лицо исказилось судорогой. Он посмотрел на меня. В его глазах был вопрос, мольба и вина.
Я положила свою ложку. Звук был очень громким.
— Нет, дочка, — сказала я очень четко, глядя не на нее, а на него. — Больше никогда.
В ее глазах промелькнуло что-то сложное — и облегчение, и грусть, и детское сожаление о чем-то безвозвратно утерянном. Она кивнула и больше не спрашивала.
Прошла еще одна неделя. Мы существовали в режиме хрупкого, вежливого перемирия. Однажды вечером, когда Максим мыл посуду, а я вытирала, он вдруг заговорил, не оборачиваясь, так что я сначала не поняла, обращается ли он ко мне.
— Я позвонил туда, в управляющую компанию. Ремонт у мамы действительно закончился месяц назад. Она… она соврала мне.
Я перестала вытирать тарелку.
— Да.
— Я был слепым идиотом.
Я не стала его утешать. Потому что он был прав.
— Да, — повторила я.
Он закрыл кран, вытер руки и наконец повернулся. Его глаза были красными, но не от слез, а от бессонницы и усталости.
— Я не знаю, как это исправить, Оль. Я разрушил все.
Я посмотрела на него — на этого мужчину, которого когда-то любила до боли в сердце, с которым строила этот дом, мечтала о будущем. И теперь видела перед собой сломанного, чужого человека, вина которого была так огромна, что даже прощение казалось непосильной ношей.
— Я тоже не знаю, Максим, — честно ответила я. — Дом наш. Он снова наш. Но то, что было внутри него… это нужно собирать по кусочкам. И я не уверена, что все кусочки еще на месте. И есть ли силы их собирать.
Он кивнул, словно ожидал именно этого. Не оправданий, не утешений, а холодной, горькой правды.
— Я буду стараться. Если ты… если ты дашь мне шанс.
Я не ответила. Потому что не знала ответа. Я вытерла последнюю тарелку, поставила ее на полку. Все стояло на своих местах. Идеальный порядок. Безупречная, выстраданная тишина.
Мы победили. Мы выгнали захватчика, восстановили границы, отстояли свое право на пространство. Но та внутренняя крепость, которая называется семьей, дала глубокую трещину. И будет ли она когда-нибудь снова домом — теплым, надежным, полным доверия, — или навсегда останется просто крепостью с опущенным мостом и часовыми на стенах, я не знала.Я взглянула в приоткрытую дверь комнаты Кати. Она сидела, наклонившись над учебником, и в свете настольной лампы выглядела такой хрупкой и одинокой. Она была нашим общим шрамом. И нашим общим, может быть, последним, шансом.
Я погасила свет на кухне. Впереди была ночь. А потом — утро. И еще много таких же тихих дней, в которых предстояло заново учиться жить. Не побеждать. Просто жить.