Дежурный на вахте колонии ИК-7 даже не поднял глаз, когда протолкнул через окошко пакет с вещами. «Распишись, Корелин. Свободен».
Антон взял потёртую спортивную сумку, в которой лежали джинсы десятилетней давности, куртка и телефон-раскладушка без симки, и вышел на крыльцо. Декабрьский ветер хлестнул по лицу колючим снегом. Он постоял, вдыхая морозный воздух полной грудью — десять лет, десять чёртовых лет за преступление, которого не совершал. Антон Корелин, в тридцать пять выглядевший на все сорок, когда-то был молодым перспективным главным врачом областной больницы, а теперь — зэк с погашенной судимостью и пустыми карманами.
Он дошёл до автобусной остановки и сел на скамейку, покрытую наледью. Десять лет назад его подставил Геннадий Сергеевич Ларькин, главный врач конкурирующей клиники, человек с нешуточными связями и абсолютным отсутствием совести. Ларькин подбросил в кабинет Антона поддельные документы о закупке просроченных лекарств, состряпал липовые показания, купил свидетелей. Антон пытался доказать невиновность, но машина уже работала: его судили, приговорили к двенадцати годам, потом срок сократили за примерное поведение. Мать не дожила до его освобождения, умерла через три года после приговора от инфаркта. Невеста Ольга вышла замуж за другого ещё на следующий год. Антон вспомнил, как в последнем письме она написала: «Прости, я не могу больше». Он простил, хотя никто не просил прощения.
Автобус не шёл, и Антон решил идти пешком — посёлок находился в пятнадцати километрах от областного центра. Он закинул сумку на плечо и двинулся по обочине трассы, мимо проносились редкие машины, обдавая грязными брызгами. Метель усиливалась, мокрый снег набивался за воротник. Он думал о том, что делать дальше: денег нет, работы не найти с судимостью, квартира давно продана за долги, мать похоронена на кладбище, куда он обязательно пойдёт завтра. Единственное, что у него осталось — это желание доказать свою невиновность и наказать Ларькина, но как это сделать, он не представлял.
Примерно через час ходьбы впереди, на обочине, он заметил белую машину скорой помощи, остановившуюся под странным углом. Антон ускорил шаг, почувствовав что-то неладное. Когда подошёл ближе, увидел, что задняя дверь скорой распахнута, а на снегу, в сугробе, лежит женщина. Она была одета в цыганскую юбку и потрёпанную куртку, волосы тёмные, спутанные, лицо бледное. Женщина тяжело дышала, прижимая руки к огромному животу — она была на последних сроках беременности.
Антон бросился к ней, опустился на колени в снег. «Что случилось?! Вы в порядке?!» Женщина открыла глаза, тёмные, почти чёрные, полные боли, и прохрипела: «Помогите... рожаю...». Антон обернулся к скорой, где в кабине сидели два фельдшера — мужчина лет сорока и девушка помладше, оба смотрели в окна, делая вид, что ничего не видят. Антон вскочил, подбежал к кабине, стукнул в стекло. «Эй! Здесь женщина рожает! Помогите!»
Водитель опустил стекло на пару сантиметров, скривился. «Мы её подобрали на трассе, а она воняет и вшивая, наверное. Не повезём такую, сами потом отмываться замучаемся. Пусть сама как-нибудь».
«Вы что, ненормальные?! Она умирает!» — Антон не мог поверить в то, что слышит.
Девушка-фельдшер отвернулась, будто ей стало стыдно, а водитель пожал плечами. «Не наша проблема. Цыганка, вон, кочевая. Пусть свои забирают». Он захлопнул стекло, завёл мотор. Антон попытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Скорая тронулась с места и уехала, оставив Антона одного с умирающей женщиной в метель.
Он вернулся к ней, присел рядом. Женщина металась в снегу, стонала, и Антон понял, что схватки уже частые, времени нет. Он снял свою куртку, подложил ей под голову, потом стащил с себя свитер, чтобы было чем укрыть ребёнка. Холод мгновенно пробрал до костей, но Антон не обращал внимания. Он был врачом, пусть и без практики десять лет, но навыки остались.
«Слушайте меня, — сказал он твёрдо, глядя женщине в глаза. — Я врач. Сейчас всё будет хорошо. Дышите глубоко». Он показал, как дышать, и женщина попыталась повторить, хватая ртом морозный воздух. Антон осмотрелся — вокруг ни души, только метель и пустая трасса. Мобильника у него не было, вызвать помощь было невозможно. Придётся принимать роды здесь, в снегу, без инструментов, без света, без тепла. Он быстро оценил ситуацию, понял, что головка уже показалась, роды идут стремительно.
«Тужьтесь, когда я скажу, — приказал он. — Сейчас, давайте!»
Женщина закричала, напряглась, и через несколько минут, которые показались вечностью, в руках Антона оказался крошечный комочек, весь в крови и слизи, но живой. Ребёнок пискнул, слабо, но это был крик жизни. Антон быстро обтёр его свитером, завернул, прижал к себе, чувствуя, как маленькое тельце дрожит. Мальчик, подумал он, здоровый мальчик.
Он взглянул на мать, надеясь увидеть улыбку, но её лицо было мертвенно-бледным, губы посинели. Антон положил ребёнка на снег, завёрнутого в свитер, и попытался нащупать пульс на шее женщины. Ничего. Он начал делать массаж сердца, вдыхал воздух в её рот, отчаянно пытаясь вернуть её к жизни, но понимал, что поздно. Кровопотеря была слишком большой, организм не выдержал. Через несколько минут Антон остановился, откинулся на снег, чувствуя, как внутри всё оборвалось. Он не спас её. Не успел. Ребёнок жив, но мать мертва.
Антон закрыл глаза руками, на секунду позволив себе слабость, но крик младенца вернул его в реальность. Нужно действовать. Он поднялся, взял ребёнка на руки, потом наклонился к телу женщины, чтобы закрыть ей глаза. Именно тогда он заметил, что в её руке что-то зажато. Он осторожно разжал пальцы и вытащил маленький ключ с номером «247» и бумажку, на которой дрожащим почерком было написано: «Вокзал. Камера хранения. 247. Для моего сына». Антон сунул ключ и записку в карман джинсов, потом взял свою сумку, достал оттуда куртку, укутал ребёнка как мог, и пошёл к дороге.
Ему повезло — через десять минут остановилась старенькая «Нива», за рулём сидел мужик в телогрейке, с добрым лицом. «Что случилось, парень?» — спросил он, увидев Антона с ребёнком на руках.
«Женщина родила и умерла, — коротко ответил Антон. — Везите нас в город, в больницу. Быстро».
Мужик не стал задавать вопросов, кивнул, открыл дверь. Антон забрался на заднее сиденье, прижимая к себе младенца, который уже не плакал, а тихо посапывал. Всю дорогу до города Антон молчал, глядя в окно на метель, и думал о том, что жизнь умеет подкидывать такие повороты, что в кино не поверят. Он вышел из колонии, где провёл десять лет за чужую вину, и через пару часов оказался с чужим ребёнком на руках, ключом от камеры хранения и мёртвой цыганкой на совести. Хотя совесть тут ни при чём, он сделал всё, что мог.
В приёмном покое роддома его встретила дежурная акушерка, женщина лет пятидесяти с усталым лицом. «Подкидыш?» — спросила она, принимая ребёнка.
«Нет, — ответил Антон. — Мать умерла при родах на трассе. Я принимал роды. Вот документы... вернее, их нет. Только это». Он протянул записку, которую написала цыганка.
Акушерка прочитала, нахмурилась. «Ладно, сейчас оформим. Вы кто ей?»
«Никто. Случайно проходил мимо».
«А сами-то кто?»
Антон помедлил, потом сказал правду: «Антон Корелин. Врач. Вернее, был врачом».
Акушерка вскинула брови, узнав фамилию, но ничего не сказала. Она забрала ребёнка в детское отделение, а Антону предложила подождать, пока приедет милиция для оформления документов. Он сел в коридоре на пластиковый стул, опустил голову на руки, чувствуя страшную усталость. В кармане лежал ключ от камеры хранения, и Антон вспомнил записку: «Для моего сына». Что там может быть? Деньги? Вещи? Или что-то другое?
Милиция приехала через час, двое сержантов составили протокол, записали показания Антона, потом уехали, пообещав найти родственников умершей. Антон вышел из роддома, когда уже совсем стемнело, метель немного утихла, но мороз усилился. Он не знал, куда идти — ночевать было негде, денег на гостиницу не было, знакомых в городе не осталось. Вокзал, подумал он. Можно переночевать в зале ожидания, а заодно проверить эту камеру хранения.
Он дошёл до вокзала пешком, зашёл в тёплое здание, где пахло пирожками и дешёвым кофе. Людей было немного, в основном бомжи и приезжие. Антон нашёл камеры хранения, отыскал номер 247, вставил ключ в замок, повернул. Дверца открылась, и внутри он увидел старый кожаный портфель. Антон вытащил его, отнёс к столику в зале ожидания, сел, расстегнул замки. Внутри лежали документы, фотографии и толстая папка с надписью «Ларькин Г.С. — досье».
Антон почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он открыл папку и начал читать.
Там были копии всех документов, которые доказывали его невиновность. Переписка Ларькина с чиновниками, расписки о взятках, показания настоящих свидетелей, которых запугали и заставили молчать. Всё, что нужно для пересмотра дела. Но главное — там была информация о самом Ларькине, о его преступных схемах, о закупках просроченных лекарств, о подделке документов, о смертях пациентов по его вине. Этого хватило бы, чтобы посадить его на двадцать лет.
Антон сидел, перебирая бумаги, и не мог поверить своим глазам. Кто это собрал? Почему цыганка хранила это досье? Что она вообще знала о Ларькине? Он перевернул несколько фотографий и замер. На одной из них была та самая цыганка, только молодая, красивая, в светлом платье. Она стояла рядом с мужчиной в белом халате, и они обнимались, улыбались в камеру. Антон пригляделся — мужчина был похож на Ларькина, но моложе, лет на двадцать. На обороте фотографии было написано: «Рада и Гена. Медакадемия. 1995 год».
Рада и Гена. Ларькин был молодым, влюбленным студентом. А потом что-то пошло не так. Антон продолжил копаться в папке и нашёл письмо, написанное от руки. «Гена, я не могу больше молчать. Ты превратился в чудовище. Ты убиваешь людей ради денег, ты подставил невиновного человека, ты предал всё, во что мы верили. Я собрала доказательства твоих преступлений. Если со мной что-то случится, эти документы попадут куда нужно. Но я не хочу мстить, я хочу, чтобы ты остановился. Вспомни, каким ты был. Вспомни нас. Вспомни, что ты хотел лечить людей, а не калечить их. Рада».
Антон отложил письмо, чувствуя комок в горле. Рада любила Ларькина, пыталась его остановить, собирала доказательства против него. Но что-то случилось, и она оказалась на улице, беременная, одинокая, умирающая в снегу. Ларькин предал её, как предал всех.
Антон посмотрел на портфель, на документы, на фотографии, и понял, что судьба дала ему шанс. Шанс восстановить справедливость, вернуть себе имя, наказать Ларькина. И он не упустит этот шанс. Он отомстит — но не грубой силой, не криком, не скандалом. Он сделает всё по закону, через суд, через правду. Потому что правда сильнее лжи, а справедливость всегда побеждает, если за неё бороться.
Антон собрал документы обратно в портфель, застегнул замки, прижал к себе. Завтра утром он пойдёт в прокуратуру, подаст заявление о пересмотре дела, предоставит все доказательства. А потом найдёт родственников Рады, если они есть, и расскажет им о её сыне. Ребёнок не должен остаться один, как остался когда-то он сам.
Антон откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза. Впервые за десять лет он почувствовал что-то похожее на надежду. Жизнь продолжалась, и у него появился шанс начать заново. Не с нуля — с минуса, с дна, из колонии. Но теперь у него была цель, план, и доказательства в руках. Этого достаточно, чтобы двигаться дальше.
Он уснул прямо на вокзале, прижимая к груди портфель с документами, которые должны были изменить всё.