Колеса стучали по рельсам, выбивая однообразный, почти убаюкивающий ритм. За окном мелькали, сливаясь в серо-зеленую полосу, поля и перелески. Я смотрела на них, стараясь уловить покой этого движения, но внутри всё было напряжено, как струна.
Максим, развалившись в сиденье напротив, с довольным видом поправлял планшет в кожаном чехле. Он только что закончил рабочий видеозвонок, и его лицо ещё хранило отпечаток деловой важности.
— Ну что, Аннушка, — сказал он, откладывая гаджет в сторону. — Мать будет в шоке. Такого подарка она в жизни не видела.
Он достал из внутреннего кармана пиджака длинный конверт из плотной, шелестящей бумаги и с торжественным видом положил его на откидной столик между нами. На конверте была вытеснена эмблема известной ювелирной сети.
— Сертификат, — объявил Максим, как будто это было звание или награда. — На серьги с бриллиантами. Пусть все её подружки и соседи видят, как мы её ценим. Не какой-нибудь там чайник или плед.
В его голосе сквозила та особенная гордость, которую он испытывал, совершая «статусные» покупки. Мне вдруг вспомнилось, как месяц назад он с таким же видом вручал своей племяннице на день рождения дорогую интерактивную куклу. А когда девочка, немного растерявшись от такого шика, робко спросила: «А к ней платья есть?», Максим фыркнул: «Какие ещё платья? Это же бренд, ты понимаешь?» И потом, уже дома, ворчал: «Совсем неблагодарные, не понимают уровня».
Я осторожно потрогала уголок конверта.
— А может, просто деньгами, Макс? — тихо предложила я. — Мама твоя человек простой. Может, ей нужен новый холодильник, или ремонт на кухне… Она же сама говорила про протекающий кран.
Он посмотрел на меня с искренним недоумением, как на ребёнка, не понимающего очевидных вещей.
— Деньги — это безлично, — отрезал он. — Их дал, их потратили, и не осталось ничего. А сертификат — это предметно. Это символ. Она пойдёт в салон, её обслужат, она выберет. Это впечатление, статус. Ты должна это понимать.
Я «понимала». Я понимала, что за этот сертификат мы откладывали с моей зарплаты три месяца, экономя на всём, включая мои давно запланированные курсы. Я понимала, что для Галины Петровны, женщины, прожившей всю жизнь скромно, один только поход в этот ювелирный салон станет испытанием, а не праздником. Но говорить это вслух было бесполезно. Максим жил в системе своих координат, где цена подарка равнялась степени уважения, а порой и любви.
В голове, будто сама собой, возникла мысль, острая и тревожная. А что, если вдруг исчезнут деньги? Все эти сертификаты, статусы, правильные подарки? Что останется? Останется ли что-то между нами, между ним и его матерью? Или под дорогой обёрткой окажется пустота?
Мысль пустила корни с пугающей быстротой. Это был не план, скорее, порыв отчаяния, тот самый бунт «я», которое устало молчать. Когда мы уже собирались выходить из дома, и Максим кричал из машины, чтобы я поторопилась, я замерла в прихожей. Моя сумка, моя собственная, не та, что одобрил Максим, а потертая, удобная кожанка, висела на крючке. В ней лежал кошелёк. С картами. С нашей общей картой, которую Максим оформил на меня «для хозяйственных нужд». Я посмотрела на неё, потом на зеркало, в котором отражалось моё напряжённое лицо. И я просто… не взяла её. Оставила в сумке. А сумку задвинула в дальний угол гардеробной. Сердце колотилось, как будто я совершала преступление.
Первые часы пути меня трясло. Я то пыталась найти оправдание этому поступку — «просто забыла», то пугалась его истинного масштаба. Но сейчас, под стук колёс, пришло странное спокойствие. Решение было принято.
Я сделала глубокий вдох и обернулась к мужу. Он пил кофе из бумажного стаканчика, разглядывая что-то в телефоне.
— Слушай, Макс, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно, с лёгкой ноткой смущения. — Я, кажется, кошелёк дома оставила.
Он медленно опустил телефон. Не сразу. Сначала закончил скроллить ленту. Потом поднял на меня глаза. Я увидела, как в них последовательно промелькнули непонимание, обработка информации, и наконец — чистая, неподдельная ярость. Он не спросил: «Как ты себя чувствуешь?» или «Что будем делать?». Его первая реакция была иной.
— Как?! — его голос, обычно такой уверенный, взвизгнул. — Ты совсем без мозгов? На что мы будем жить? Как мы назад поедем? Я же всё рассчитал! Подарок, ресторан, гостиница!
Он говорил не о нас, не о моём дискомфорте. Он говорил о сломанном плане. О нарушенном сценарии идеального сына и успешного мужа. Его лицо исказилось раздражением, как будто я намеренно испортила ему важную сделку.
— У тебя же есть карта, — пробормотала я, уже жалея о начатом.
— Моя карта привязана к рабочему счету! Я не могу тратить оттуда на личное! Да и наличных у меня только на экстренный случай! — Он нервно провёл рукой по волосам, смотря на меня, как на непредвиденную и досадную проблему, возникшую на ровном месте.
В тот самый миг, под мерный стук колёс поезда, уносящего нас к празднику, что-то щёлкнуло внутри. Я отчётливо, с леденящей ясностью увидела не мужа, а расчётливого управленца, в чей безупречный проект я внесла фатальный технический сбой. И его гнев был гневом специалиста, а не любящего человека. Эксперимент, который я затеяла с таким трепетом, начал давать первые, горькие результаты ещё до того, как мы доехали до места.
Дом Галины Петровны встретил нас запахом пирогов и старой древесины. Небольшой, аккуратный, он казался игрушечным на фоне новых кирпичных соседей. Дверь, не дожидаясь звонка, распахнулась, и на пороге возникла она — моя свекровь. В её глазах, обычно таких усталых, вспыхнул настоящий, немедленный свет. Она обняла сначала Максима, крепко, по-матерински, потом — меня.
— Приехали, родные мои, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Как я ждала.
Но свет в её глазах погас так же быстро, как и вспыхнул. Его затмила привычная, глубокая усталость, будто одна лишь радость была для неё непосильной ношей.
Из глубины коридора, кутая в пёстрый платок худые плечи, выплыла Ирина. Её узкие глаза скользнули по нашей одежде, по дорожным сумкам, оценивая, высчитывая.
— О, короли пожаловали! — её голос прозвучал сладко и ядовито. — Подарок, наверное, шикарный? Небось, маме шубу из соболя купили?
Максим, моментально надев маску уверенности и благополучия, обнял сестру за плечи с напускной фамильярностью.
— Иришка, хватит зубы скалить. Удивишься. Мама оценит.
Он ловко развернул её к кухне, и пока они шли, я услышала его быстрый, деловой шёпот:
— Слушай, тут маленькая заминка. Анна кошелёк забыла. Так что, если что, ты потом… я тебе верну. Главное — без паники, всё под контролем.
Ирина бросила на меня через плечо колючий взгляд, полный презрительного торжества. Мол, вот она, твоя идеальная жизнь — и кошелёк забыть. Я потупилась, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Моя маленькая, отчаянная провокация оборачивалась против меня первой же, превращаясь в повод для унижения.
Максим, отпустив сестру, подошёл ко мне вплотную, наклонился, делая вид, что поправляет воротник моего платья. Его губы были у самого уха, а голос звучал низко и чётко, без нотки той паники, что была в поезде. Теперь это был голос командира, отдающего приказ.
— Моя карта для расчётов не подходит, ты знаешь. Где твоя, вторая? Та, на которую переводы идут.
— Она… она же в кошельке, — прошептала я в ответ.
Он на миг замер, его пальцы на моём воротнике слегка сжали ткань. Потом он выдохнул.
— Ладно. Значит, будем на моих наличных. Но ты уж извини, про твои «хотелки» по магазинам забудь. И главное — ни слова маме или Ире. Просто улыбайся. Я всё контролирую.
Слова «я всё контролирую» прозвучали как заклинание. Но они не успокоили, а лишь отдалили меня от него ещё на шаг. Я была не союзницей в неловкой ситуации, а источником проблемы, которую ему, успешному и собранному, пришлось брать под свой контроль.
За столом, ломящимся от простой, но щедрой еды — соленья, пироги, жареная курица, — воцарилась тягучая, неестественная атмосфера. Максим разливал дорогой коньяк, который привёз, делая акцент на его возрасте и цене. Ирина ехидно комментировала каждый его жест, каждое слово, но в её насмешках сквозила зависть. Галина Петровна сидела во главе стола, кивала, улыбалась, но её глаза снова ушли куда-то вглубь, будто она присутствовала здесь лишь телом.
— Ну, мам, хватит намёки кидать! — наконец, с театральным вздохом произнёс Максим, достав из пиджака тот самый злополучный конверт. — Прими от нас с Аней скромный знак внимания. С юбилеем!
Он протянул конверт через стол. Руки Галины Петровны слегка дрожали, когда она брала его. Она вскрыла клапан, вынула плотную карточку, прочитала текст. На её лице не появилось радости. Появилась лёгкая растерянность, будто ей вручили билет на космический корабль — непонятно, впечатляюще, но совершенно не к месту.
— Спасибо, сынок… Очень… очень дорого, — тихо сказала она, положив сертификат рядом с тарелкой, будто боясь его помять.
— Дорого — это не про цену, мама, это про чувства! — поправил её Максим, сияя. — Ты сходишь в салон, тебя там встретят как королеву. Выбери что-нибудь с бриллиантиками, смотрится солидно.
— Да, мама, небось в своём ДК таких серёг не видывали, — фыркнула Ирина, наливая себе ещё коньяку.
В этот момент на кухне скрипнула входная дверь, и послышались тяжёлые, неуверенные шаги. В дверном проёме возник дядя Сергей. Он казался великаном в этой маленькой кухне. Лицо его, обветренное, морщинистое, было красно от смущения и быстрой ходьбы. В его больших, грубых руках, привыкших к гаечным ключам и рулю, он нёс что-то большое, завёрнутое в старую, но чистую ткань.
— Галя, прости, что опоздал, — пробасил он, останавливаясь на пороге. — Развоз встал, пришлось ждать.
— Серёжа, да заходи же, родной! — Галина Петровна встала, и в её движениях вдруг появилась та самая искренность, которой не было всё это время.
Дядя Сергей неуклюже переступил порог, кивнул Максиму и мне, покосился на Ирину.
— Ну, с юбилеем, — сказал он просто и, развернув ткань, бережно поставил на свободный край стола старый, но удивительно красивый самовар. Медь, хоть и была в мелких царапинах, горела тёплым, медовым светом. На боку виднелась замысловатая чеканка, слегка потускневшая от времени. — Помнишь, Галя, — голос его стал тише, — как отец нам чай из него наливал? Я его у двоюродных Ольгиных отыскал, они его на даче в сарае хранили. Чистил, отдраивал… Может, внукам твоим, — он кивнул в нашу сторону, — будет интересно. Чаишко из настоящего самовара попробовать.
Наступила тишина. Неловкая, густая. Галина Петровна не сказала ни слова. Она подняла руку и медленно, с нежностью, провела ладонью по округлому боку самовара. По её щеке скатилась одна-единственная, блестящая слеза. Она смотрела не на подарок, а куда-то в прошлое, и в её глазах было столько любви и боли, что у меня в горле встал ком.
Эту тишину разорвал тонкий, ледяной смешок Ирины.
— Ну надо же, — протянула она, — хлам столетний из сарая вытащил. Места только зря занимает. У мамы нормальный электрочайник есть, прогресс, кстати, не стоял на месте.
Максим, видя эмоцию матери и явно чувствуя, что этот простой дядька с его «хламом» перетягивает на себя внимание с его блестящего сертификата, поспешил вставить своё.
— Дядя Серёж, мы, конечно, ценим жесты, — заговорил он снисходительно, тем тоном, каким объясняют что-то неразумному ребёнку. — Но ты бы лучше деньгами помог, если хотел. Или хоть что-то полезное. А это… Это же антиквариат, ему в музей место, а не на кухню. Мы же цивилизованные люди.
Слова «цивилизованные люди» повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Дядя Сергей покраснел ещё больше, но не от смущения, а от сдержанной обиды. Он молча опустил глаза на свои рабочие руки. А Галина Петровна… Она медленно убрала руку с самовара. Её пальцы сжались в тугой, дрожащий кулак, который она опустила на колени под столом. Она не посмотрела на сына. Она смотрела на брата. И в этом взгляде было извинение, и стыд, и та самая бездонная усталость, которая вот-вот должна была перелиться через край.
Тишина после слов Максима была не просто неловкой. Она была живой, звенящей, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Все смотрели на Галину Петровну. Она не отводила взгляда от брата. Её лицо, обычно такое мягкое, будто бы стёртое годами забот и молчания, начало медленно меняться. В нём появилась твёрдость. Та самая, что копилась, возможно, годами, капля за каплей, и вот теперь чаша переполнилась.
Она не спеша отодвинула стул. Скрип ножек по полу прозвучал невероятно громко. Все замерли. Даже Ирина притихла, уловив незнакомую ноту в материнском спокойствии.
Галина Петровна встала. Она была невысокой, хрупкой на вид, но в её прямой спине, в поднятом подбородке вдруг угадывалась девичья стать. Она положила ладонь на медный бок самовара, как бы черпая из него силы.
— Спасибо, Серёжа, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Это самый дорогой подарок. Потому что он от сердца и от памяти.
Потом её взгляд медленно, неотвратимо перешёл на сына. Максим, всё ещё сидевший с выражением лёгкого презрения на лице, встретил этот взгляд и на мгновение смутился.
— А твой сертификат, сынок, — продолжила она тем же ровным, леденящим тоном, — я обменяю на деньги. Завтра же.
Максим заморгал, его губы приоткрылись от непонимания.
— Мама, что ты?.. Он же для тебя! Чтобы ты себя побаловала!
— На деньги, — повторила Галина Петровна без тени сомнения. — И отдам их Сергею. Ему лечение нужно. Сердце у него шалит, второй месяц собирает, а ты даже не спросил. Ни разу не спросил, как здоровье у дяди.
Она произнесла это без упрёка, констатируя факт. И от этого факт становился страшнее любой критики. Дядя Сергей потупился, его грубые пальцы нервно перебирали край скатерти. Ирина резко выдохнула, её глаза забегали между братом и матерью, выискивая, на чью сторону встать.
На лице Максима происходила стремительная смена декораций. Сначала недоумение, затем — проблеск стыда, который был мгновенно сметён накатывающей, удушающей волной ярости. Его щёки залились густым багровым румянцем, шея напряглась. Он вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на пол.
— Что?! — его голос сорвался на крик, грубый и непривычный в этой маленькой кухне. — Ты… ты что сказала?
— Ты слышал, — спокойно ответила мать. В её спокойствии была бездна отчаяния.
— Это мои деньги! Мой подарок! — завопил Максим, ударяя кулаком по столу. Тарелки звякнули. — Я полгода копил! Чтобы ты могла обменять их на этого… этого нищего?! Да ты с ума сошла!
Слово «нищий» повисло в воздухе, как пощёчина. Дядя Сергей вздрогнул, будто его действительно ударили. Он поднялся, огромный и внезапно беспомощный.
— Я ничего не просил, Галя, — пробормотал он сипло. — Не надо.
— Молчи! — рявкнул на него Максим, тыча в его сторону пальцем. — Ты всю жизнь руки протягивал! То помощь, то лечение! Хватит паразитировать на моей матери!
Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Я видела, как рушится всё. Не просто вечер, а целый мир, картонный фасад которого я сама же и решила проверить. Я вскочила, инстинктивно шагнув к мужу, пытаясь вставить хоть какое-то разумное слово в этот водоворот безумия.
— Максим, прекрати! Одумайся! — я схватила его за рукав, чувствуя, как мышцы его руки напряжены, как стальной трос. — Это же твоя мать! Ты что делаешь?!
Он рванул руку так сильно, что я чуть не потеряла равновесие. И then повернулся ко мне. Его лицо, искажённое злобой, было незнакомым. В его глазах не было ни капли той уверенности, что я знала. Там пылал голый, животный гнев, замешанный на ущемлённой гордости.
— А ты заткнись! — прошипел он, и брызги слюны попали мне на щёку. — Ты тут вообще кто? Ты даже кошелёк свой, дурная, забыть могла! Без меня ты ноль! Сиди и помалкивай в тряпочку!
Время остановилось. Звон в ушах заглушил всё — и задыхающееся дыхание Ирины, и тихий стон Галины Петровны. Я смотрела в эти безумные глаза и не видела в них ничего знакомого. Ни любви, ни уважения, ни даже простой человеческой связи. Я видела хозяина, разъярённого непослушанием слуги. Его слова не были обидой, сказанной сгоряча. Они были приговором. Той самой страшной правдой, которую мой эксперимент вытащил на свет, как червяка из-под камня.
Всё, что я чувствовала до этого — тревогу, стыд, неловкость — испарилось. Осталось только огромное, всепоглощающее чувство ледяной ясности. Эксперимент был окончен. Результат — положительный. И он был ужасен.
Галина Петровна, бледная как полотно, сделала шаг вперёд, заслоняя брата.
— Всё, — сказала она, и её голос наконец дрогнул, но в нём была не слабость, а окончательное решение. — Всё. Уходи. Уходите все. Праздник окончен.
— Мама! — взвизгнула Ирина, но свекровь посмотрела на неё таким взглядом, что та сразу смолкла.
Максим тяжело дышал, его кулаки всё ещё были сжаты. Он обвёл взглядом кухню — мать с её побелевшими губами, дядю Сергея, потупившегося в пол, меня, стоящую будто в параличе. Казалось, он сейчас взорвётся снова, вывернет стол, устроит погром. Но вместо этого он издал какой-то хриплый, нечленораздельный звук, с силой швырнул на пол свою салфетку и, громко топая, выбежал в коридор. Через секунду хлопнула входная дверь.
Ирина, мельком бросив на всех взгляд, полный злорадства и страха, юркнула следом, на ходу натягивая платок.
В кухне воцарилась мёртвая тишина. Дядя Сергей первым нарушил её.
— Прости, Галя… Я… я пойду.
— Не ты, — перебила его сестра, и слёзы наконец потекли по её лицу, тихо, без рыданий. — Не ты. Прости ты нас. Всю жизнь я закрывала глаза, оправдывала его… А он… — она не договорила, лишь покачала головой.
Она подошла к брату, обняла его. Они стояли, два немолодых, уставших человека, держась друг за друга, как в бурю. А я всё стояла на своём месте, всё ещё чувствуя на щеке холодные брызги его ярости и слыша эхо слов, которые навсегда разделили мою жизнь на «до» и «после».
Гулкая тишина в опустевшей кухне давила на уши. Я стояла, опершись о спинку стула, боясь пошевелиться, будто любое движение вызовет новую боль. Галина Петровна и дядя Сергей молча разбирали со стола. Их движения были медленными, механическими. Звон тарелок, шум воды набирающейся в раковину — эти бытовые звуки казались теперь чем-то нереальным, пришедшими из другой, нормальной жизни.
— Поезжайте, дочка, — тихо, не оборачиваясь, сказала свекровь. — Он, наверное, в «Городе» остановился. Номер наверняка забронировал. Лучше будет, если вы поговорите там.
В её голосе не было ни злости на меня, ни примирения с ситуацией. Была только бесконечная усталость и какая-то странная, горькая забота.
— Мама… — начала я, но слов не нашлось. Что я могла сказать? «Простите»? Но просить прощения нужно было у неё, у дяди Сергея. И, как ни странно, у себя самой.
Дядя Сергей вытер руки полотенцем и, глядя куда-то в пол, пробормотал:
— Я вас до гостиницы довезу. Машина во дворе.
— Не надо, Серёжа, — ответила за меня Галина Петровна. — Они сами. Иди приляг, слышу, дышишь тяжело.
Он не стал спорить, лишь кивнул и, шаркая ногами, ушёл в комнату.
Я взяла свою сумку и, не поднимая глаз, вышла на улицу. Холодный ночной воздух обжог лёгкие. Я шла по тёмным, знакомым улочкам к единственной в городе приличной гостинице «Город», чувствуя себя не гостем, а беглецом. Максим действительно забронировал номер заранее. Он любил, чтобы всё было по плану.
Он открыл дверь на мой стук. Лицо его было опустошённым, гнев сменился мрачной, непробиваемой обидой. В номере пахло дорогим кондиционером и стрессом. Он молча отошёл, давая войти.
— Ну? — бросил он, глядя в окно на тёмные очертания спящего города. — Довольна? Вечер разрушен, мать в истерике, сестра в восторге. Поздравляю.
Я поставила сумку на пол. Всё внутри было холодно и спокойно. Страх, трепет, желание оправдаться — всё это осталось там, на кухне, выжженное его взглядом и словами.
— Я не забывала кошелёк, — сказала я ровно, без вызова, просто констатируя факт.
Он медленно повернулся. На его лице появилось искреннее недоумение.
— Что?
— Кошелёк. Карты. Наличные. Я нарочно не взяла их с собой. Оставила дома.
Он несколько секунд молча смотрел на меня, как будто не понимал языка, на котором я говорю. Потом в глазах мелькнуло осознание, но не раскаяния, а нового, ещё более жгучего гнева.
— Ты… это специально? Какой-то дурацкий тест? Ты решила устроить мне проверку в такой день?
— Мне нужно было понять, — мой голос всё так же не дрогнул. — Что для нас важнее. Мы или наши деньги. Твои статусы, твои правильные подарки. Ты показал мне ответ сегодня очень ясно. Ты готов был растоптать мать, оскорбить родного человека, унизить меня. Всё это — ради чего? Ради того, чтобы твоё самолюбие не пострадало? Чтобы бумажка из ювелирного магазина не превратилась в помощь больному человеку?
Он засмеялся. Коротко, сухо, неприятно.
— О, Боже. Какая глубокая мысль. Целых полгода копить, чтобы устроить спектакль нищеты. И ради какого прозрения? Что мир жесток, а я плохой? Я работаю, как проклятый, чтобы обеспечить тебе жизнь, к которой ты привыкла! Чтобы мы могли приехать и не ударить в грязь лицом! А ты… ты смотришь на меня глазами своей голодной студенческой юности и ждёшь, что я буду раздавать последнее каждому, кто попросит!
— Никто не просил! — наконец, сорвался у меня крик, прорывая ледяную плотину. — Дядя Сергей не просил! Мама не просила! Они просто живут! А ты всё измеряешь! Любовь, уважение, заботу! У тебя на всё есть цена, Максим! И сегодня я увидела, что моя цена — это «ноль», если я выпадаю из твоего финансового плана!
Он отвернулся, снова глядя в окно. Его плечи были напряжены.
— Я устал. И ты устала. Завтра уедем, дома разберёмся. Это всё нервы.
— Домой я с тобой не поеду, — сказала я.
Он снова обернулся. Теперь в его взгляде читалось уже не только раздражение, но и лёгкая тревога. Система давала новый сбой.
— Что?
— Я уеду утром на автобусе. Обратно в город. Одна.
— На какие шиши? — вырвалось у него с той же едкой усмешкой, что была в поезде. — На память о твоём кошельке?
— Мама дала мне денег на билет, — ответила я, и это прозвучало как последний, бесповоротный приговор. — Когда вы с Ириной ушли. Она сказала: «Прости меня за него, дочка».
Его лицо исказилось. Казалось, эти слова — «прости меня за него» — ударили его сильнее, чем всё, что было до этого. В них была материнская любовь, её последний, отчаянный жест, и они были обращены ко мне, а не к нему. В них было её признание его вины.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, приказать, угрожать. Но слова не шли. Он просто стоял, и впервые за весь вечер, за многие месяцы, я увидела в его глазах не управляющего, не хозяина положения, а потерянного, загнанного в угол человека. Человека, который так боялся оказаться на дне, что сам вырыл яму под ногами у всех, кто был рядом.
— Нам нужно расстаться, Максим, — произнесла я уже совсем тихо. — Мне нужно… мне просто нужно перестать бояться. Бояться забыть кошелёк. Бояться купить не тот подарок. Бояться сказать лишнее. Я устала жить в твоей системе координат, где всё имеет цену, кроме души.
Я не стала ждать ответа. Повернулась, взяла сумку и вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. За той дверью оставалась моя прежняя жизнь, аккуратная, дорогая и абсолютно пустая.
Автовокзал в шесть утра был почти безлюден. Пахло соляркой, пылью и остывшим бетоном. Я купила билет на самый ранний рейс, протянув кассиру те самые, чуть помятые купюры от Галины Петровны. Они были тёплыми, будто хранили в себе частичку её тихого, безутешного тепла.
Автобус тронулся, набирая скорость, увозя меня от этого спящего города, от руин праздника, от человека, который остался в номере гостиницы с его выдуманным миром. Я смотрела в окно на тающий в предрассветной дымке пейзаж и не плакала. Внутри была странная, звенящая пустота, но это была пустота после бури, а не до неё.
Я достала из внутреннего кармана сумки свой старый, потрёпанный телефон, который Максим давно называл «музейным экспонатом» и просил выбросить. Я вынула из «основного», красивого телефона сим-карту и вставила её в этот. Экран ожил тусклым, но верным светом. За неделю до отъезда мне пришло сообщение от Ольги, моего бывшего коллеги, с предложением возглавить небольшой, но интересный проект. Проект, который требовал переезда в другой район и полной отдачи. Тогда, показав сообщение Максиму, я услышала: «Ты с ума сошла? Это же шаг назад в карьере и полный беспорядок в графике!».
Я открыла диалог. Последней строкой было моё неотправленное, черновое: «Спасибо, но я, пожалуй…».
Я стёрла эти слова. Взяла другую сумку, положила её на колени и медленно, тщательно, набрала новое сообщение, проверяя каждую букву:
«Оль, здравствуй. Я очень тронута предложением. Если оно ещё в силе — я согласна. Могу выйти с понедельника. Готова полностью погрузиться в работу. Давай обсудим детали, когда я буду в городе. Спасибо, что помнишь обо мне».
Я посмотрела на экран ещё секунду, потом нажала «отправить». Сообщение ушло. Автобус выехал на трассу, и в окно ударил первый, яркий луч восходящего солнца, слепящий и бесконечно чистый. Я закрыла глаза, подставив лицо теплу. Дорога была пустой и длинной. И она была моей.