Лена отмечала своё сорокапятилетие на турбазе в сосновом бору. Уже с первых минут ей казалось, что этот воздух, густой, смолистый, с примесью хвои и прогретой солнцем земли, пьянил сильнее любого шампанского. Она ловила себя на том, что дышит глубже обычного, будто старается запомнить это ощущение, сохранить его где-то внутри, про запас, на потом. Сосны стояли высокие, ровные, будто охраняли их праздник, а солнечные лучи пробивались сквозь кроны мягкими золотыми полосами.
Длинный деревянный стол накрыли прямо на улице, под навесом. Белые скатерти, простые, но аккуратные, стеклянные фужеры, в которых играли солнечные блики, тарелки с нарезками, салатами, горячее, которое всё ещё дымилось. Смеялись гости, кто-то уже говорил громче, чем следовало, кто-то поднимался, чтобы обнять Лену, сказать несколько тёплых слов, а кто-то просто смотрел на неё с доброй завистью: всё-таки не каждая женщина в сорок пять выглядит так, как она.
Они с Юрием сидели во главе стола. Он, уверенный, собранный, в светлой рубашке, которая подчёркивала его загорелую шею и руки. Она в новом платье, которое купила специально для этого дня, хотя до последнего сомневалась, стоит ли тратиться. Платье мягко облегало фигуру, подчёркивало талию, и Лена ловила на себе взгляды, не только женские, оценивающие, но и мужские, задерживающиеся чуть дольше, чем просто из вежливости.
Юрий поднялся с фужером в руке. Стол постепенно стих, разговоры затухали, кто-то негромко цокнул вилкой о тарелку, привлекая внимание остальных. Лена повернула к нему голову и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, такое знакомое и забытое ощущение, будто они снова молодые, будто впереди ещё вся жизнь.
— Ну что, дорогие гости, — начал Юрий уверенным голосом, — поднимем бокалы за мою красавицу жену.
Он сделал паузу, и кто-то уже одобрительно закивал, кто-то улыбнулся, готовясь поддержать тост.
— Она у меня с каждым годом становится ярче, ещё красивее, — продолжил он. — Я смотрю на неё и понимаю: мне повезло. Повезло жить с такой женщиной, идти рядом столько лет и каждый раз открывать её заново.
Со всех концов стола раздались выкрики: «Поздравляем!», «За Лену!», «Горько!» — кто-то даже засмеялся, вспомнив свадебные традиции. Лена почувствовала, как у неё запылали щёки. Она улыбалась, но улыбка выходила немного растерянной, слишком живой, словно она и сама не ожидала таких слов. От радости слегка кружилась голова, и она машинально оперлась рукой о край стола, чтобы не потерять равновесие.
Она никогда не думала, что Юра ей устроит такой праздник. Ещё вчера он говорил совершенно спокойно, буднично, будто речь шла о чём-то незначительном, что они просто поедут отдохнуть вдвоём. Сказал: «Возьмём пару дней, сменим обстановку, подышим воздухом». Только попросил взять приличное платье, мол, вдруг решат заехать в ресторан и отметить юбилей там, без лишнего шума.
Лена тогда поверила. Даже обрадовалась этой тишине, этому обещанию быть вдвоём. Последнее время у них редко получалось оставаться наедине. Работа Юрия, её собственные заботы, бесконечные списки дел, и дочь Алена, заканчивающая школу, со своими экзаменами, переживаниями, репетиторами. Всё время кто-то или что-то требовало внимания, и на «нас» времени будто не оставалось.
Поэтому она искренне думала, что этот день они проведут вдвоём. Без гостей, без суеты, без необходимости улыбаться и поддерживать разговор. Просто они, сосны, тишина и, может быть, вечерний чай на веранде. А оказалось совсем иначе.
Когда Лена увидела гостей, накрытый стол, украшения, у неё перехватило дыхание. Она растерялась, не зная, смеяться или плакать. Юра смотрел на неё с каким-то мальчишеским торжеством, будто ему удалось провернуть сложную и важную операцию. И она не могла не растаять.
Особенно её поразило присутствие Юльки. Они не виделись больше года. Жизнь развела: у каждой свои дела, свои заботы, свои кризисы. Но Юлька, как оказалось, никуда не делась, всё такая же шумная, живая, с громким смехом и вечным желанием всех объединить.
Она не просто радовала Лену своим присутствием, она была душой компании. Можно сказать, тамадой, ведущей, заводилой. Юлька с первых минут взяла всё в свои руки: придумывала тосты, запускала озорные игры, вытаскивала людей из-за стола, заставляла смеяться даже самых серьёзных. Лена смотрела на неё и ловила себя на мысли, что именно такой и должна быть настоящая подруга, лёгкой, неутомимой, умеющей сделать праздник праздником.
Юра рядом с Юлькой тоже будто менялся. Он смеялся, подыгрывал её шуткам, изображал озорного мальчишку, каким Лена помнила его в самом начале их совместной жизни. Она смотрела на мужа и чувствовала, как внутри растекается тёплое, почти детское счастье.
Она прижалась к нему, наклонилась и прошептала на ухо:
— Спасибо, дорогой, за такой праздник.
Юрий обнял её за плечи, чуть крепче, чем нужно, и она решила, что ей просто показалось.
Счастье накрыло Лену с головой. Ей казалось, что всё в её жизни сложилось правильно. Что сорок пять — это не конец, а начало чего-то нового, светлого. Что рядом надёжный мужчина, друзья, дом, дочь. Она ловила себя на том, что улыбается без причины, просто так, глядя на сосны, на смеющихся людей, на мужа, который время от времени смотрел на неё через стол и подмигивал.
Идеальный вечер закончился ближе к полуночи. Лена даже не заметила, как усталость навалилась на неё всей тяжестью прожитого дня. Сначала это была лёгкая слабость в ногах, потом глухая тяжесть в плечах и шее, будто кто-то незаметно накинул ей на спину плед, слишком плотный для летней ночи. Она всё ещё улыбалась гостям, поддерживала разговор, кивала, смеялась, но внутри уже отчётливо понимала: ей пора. Не хотелось больше слов, тостов, смеха, музыки. Хотелось тишины, постели и закрытых глаз.
Она наклонилась к Юре и тихо сказала, почти шёпотом:
— Я, наверное, пойду. Что-то я совсем устала.
Юрий посмотрел на неё внимательно, словно оценивая её состояние, и прошептал в ответ:
— Иди, конечно. Я ещё немного побуду. Надо убедиться, что всем хватает места, что все устроились, — сказал он спокойно, как всегда.
Лена невольно улыбнулась. Она всегда гордилась своим мужем, таким заботливым, ответственным, умеющим думать не только о себе. Он никогда не бросал гостей на произвол судьбы, всегда проверял, чтобы всем было удобно, чтобы никто не остался без внимания. Это качество когда-то и покорило её: ощущение надёжности, уверенности, что рядом взрослый, серьёзный мужчина.
Она встала из-за стола. Ноги действительно были ватными, словно после долгой дороги. В голове слегка шумело, но это было не от алкоголя, она почти не пила, а от эмоций, от радости, от усталости, накопившейся за последние месяцы. Лена попрощалась с теми, кто сидел ближе, махнула рукой остальным и медленно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж коттеджа.
Деревянные ступени тихо поскрипывали под ногами. В коридоре было полутемно, только небольшие светильники вдоль стен отбрасывали мягкий жёлтый свет. Комната, отведённая для них с мужем, встретила её тишиной и прохладой. Окно было приоткрыто, и внутрь тянуло свежим ночным воздухом, пропитанным запахом хвои.
Она заметила, что кровать уже расправлена. Белое бельё выглядело безупречно, подушки аккуратно взбиты, будто кто-то заранее позаботился о том, чтобы ей было удобно. Лена даже не стала долго раздумывать, просто плюхнулась на кровать, как есть, поверх покрывала, и закрыла глаза.
Сон накрыл её мгновенно. Не было привычных мыслей, переживаний, прокручивания прошедшего дня. Всё исчезло, будто кто-то щёлкнул выключателем.
Проснулась она резко, будто её выдернули из сна. Во рту было сухо, язык словно прилип к нёбу. Лене показалось, что она не пила целую вечность. Она приподнялась на локтях, осмотрелась. В комнате было темнее, чем раньше, но через окно пробивался бледный свет фонаря, стоявшего во дворе.
Рядом с ней место пустовало. Простыня была ровной, не смятой, подушка нетронутой. Лена сначала даже не обратила на это внимания. Мысль пришла спокойная, будничная: задержался. Наверное, кто-то из гостей разговорился, понадобилась помощь, или просто не захотел сразу уходить.
Она протянула руку к тумбочке и нащупала бутылку минералки. Вода была прохладной, и она с жадностью сделала два больших глотка, чувствуя, как живительная влага медленно возвращает ощущение реальности. Странно, подумала она мимоходом, будто заранее приготовили. Но эта мысль не задержалась в голове, слишком уж всё казалось логичным и естественным.
Лена встала, аккуратно сняла с себя дорогое платье, повесила его на спинку стула, стараясь не помять. Переоделась в легинсы и футболку, которые захватила с собой на случай дороги. Они были мягкими, домашними, и в них сразу стало уютнее, спокойнее. Она легла обратно, натянула одеяло и закрыла глаза, уверенная, что сейчас снова уснёт.
Но сон не приходил.
Сначала она просто лежала, прислушиваясь к звукам. Где-то далеко доносились приглушённые голоса, смех, потом всё стихло. За окном тихо шелестели сосны. Лена повернулась на бок, потом на спину. Внутри начало расти странное ощущение, какое-то смутное беспокойство, будто что-то не так, но ты не можешь понять, что именно.
Она поймала себя на том, что смотрит на дверь. Дверь была хорошо освещена уличным фонарём, и свет рисовал на ней чёткий прямоугольник, словно рамку. Лена смотрела на него, не отрываясь, и с каждой минутой ей становилось всё труднее расслабиться. Мысли начали путаться. Почему Юра так долго? Почему не зашёл хотя бы на минуту? Почему она не слышала его шагов?
Она пыталась отмахнуться от этих вопросов. Уговаривала себя: перестань, ты просто устала. Переволновалась. День был насыщенный, эмоций много — вот и всё. Но тело её не слушалось. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, и она ощущала это биение где-то в горле.
Минуты тянулись медленно. Лена несколько раз переворачивалась, подтягивала одеяло, убирала волосы с лица. Сон всё не приходил. Вместо него внутри росло напряжение, как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и неподвижным.
Когда за окном начало светать, она это сразу заметила. Тьма стала менее плотной, серой, будто кто-то осторожно добавлял свет, не решаясь включить его сразу. Лена села на кровати и вдруг поняла, что больше не может лежать. Хотелось движения, воздуха, простора.
Она встала тихо, стараясь не шуметь. Подумала о гостях, которые, возможно, спали в соседних комнатах, и решила не будить их своим шарканьем. Обулась, накинула лёгкую куртку и осторожно вышла из комнаты.
Лестница встретила её тем же тихим скрипом, но теперь он казался особенно громким. Лена замерла на мгновение, прислушалась — тишина. Она спустилась на первый этаж, прошла мимо опустевшего стола, где ещё стояли недопитые фужеры и тарелки, и вышла на улицу.
Холодный утренний воздух ударил в лицо, и ей стало немного легче. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один, будто пыталась вытеснить из себя это непонятное, давящее чувство.
Воздух был превосходным. Не просто свежим, он был плотным, наполненным жизнью, как будто каждый вдох очищал не только лёгкие, но и мысли. Лена стояла несколько секунд неподвижно, позволяя этому утреннему холоду и хвойному аромату пройти сквозь неё. Потом медленно пошла вперёд, ступая по пружинистому ковру из хвои, который мягко принимал каждый шаг. Тропинка была едва заметна, скорее угадывалась, чем действительно существовала, но ноги сами несли её, будто она уже не раз ходила здесь раньше.
Сосны стояли молчаливые, строгие, вытянутые к небу. Ни ветерка. Ни шороха. Лес словно затаился, выжидал. Это спокойствие действовало на Лену почти физически, напряжение понемногу отпускало, дыхание выравнивалось. Ей даже показалось, что тревога, мучившая её ночью, растворяется, уходит вместе с серым предрассветным туманом, стелющимся между стволами деревьев.
Она шла и думала о пустяках. О том, что надо будет позвонить дочери позже, спросить, как дела. О том, что платье, наверное, стоит отнести в химчистку, вдруг испачкалось. О том, что Юра, скорее всего, уже спит где-нибудь в комнате у друзей, не дойдя до их спальни. Эти мысли были простыми, бытовыми, успокаивающими.
И вдруг внутри что-то ёкнуло.
Это было не болью и не страхом, скорее резким внутренним толчком, как если бы сердце на мгновение сбилось с ритма. Лена остановилась. Замерла. Даже дыхание задержала. В этом лесу, где всё было неподвижно и тихо, любое ощущение обострялось, и сейчас ей вдруг показалось, что она здесь не одна.
Она насторожилась, медленно обвела взглядом этот клочок леса. Всё происходило как будто в замедленной съёмке. Стволы деревьев, покрытые тёмной корой. Свет, начинающий пробиваться сквозь ветви. Тонкие тени, лежащие на земле. Ничего необычного. Абсолютно ничего.
Лена уже хотела сделать шаг дальше, когда услышала за спиной женский шёпот:
— Тише… по-моему, я слышала чьи-то шаги.
Эти слова будто прорезали утреннюю тишину острым лезвием. Лена не сразу поняла их смысл, сначала просто звук, интонация, дыхание между словами. Она узнала этот голос мгновенно, ещё до того, как осознала, кому он принадлежит.
В ответ раздался мужской смешок. Короткий, уверенный, чуть насмешливый.
— Глупая, да никто в такую рань не встанет.
Будто игла пронзила ей сердце.
Этот голос она знала лучше любого другого. С этим голосом она прожила больше двадцати лет. Слышала его сонным по утрам, раздражённым после работы, мягким, когда он говорил с дочерью. Сейчас он звучал по-другому: расслабленно, интимно, слишком близко.
Это был её Юрка.
Лена стояла, не в силах пошевелиться. Казалось, что тело перестало ей принадлежать. Мысли исчезли, осталась только пульсирующая точка где-то в груди, от которой расходилась глухая боль. Она могла бы развернуться, уйти, сделать вид, что ничего не слышала. Могла бы вернуться в коттедж и закрыть дверь. Но ноги сами сделали шаг вперёд.
Она пошла на этот звук, как загипнотизированная. Не быстро, просто шла, не чувствуя ни земли под ногами, ни холода, ни воздуха. В голове стучала одна мысль, короткая и бессмысленная: «Нет, этого не может быть».
И всё же с каждым шагом голоса становились отчётливее.
Она увидела их внезапно, почти сразу. Между деревьями, на небольшой поляне. Два переплетённых тела. Под ними была расстелена простыня, белая, слишком заметная на тёмной хвое. Эта простыня ударила по глазам сильнее всего. Значит, это не было случайностью. Не минутная слабость. Они к этому готовились. Они знали, куда идут. Они принесли с собой это проклятое полотно, как знак заранее продуманного предательства.
Лена остановилась. Время будто растянулось. Она стояла и смотрела, как Юра наклоняется к Юльке, как её волосы рассыпаны по простыне, как её рука лежит на его спине так, будто имеет на это право. Мир сузился до этой картинки, до этого невозможного, дикого, грязного зрелища.
Ей казалось, что прошла целая вечность. На самом деле, всего несколько секунд.
— Да, есть такие люди, которым не спится, когда мужа нет рядом, — произнесла она.
Голос её прозвучал спокойным. Даже холодным. Лена сама не узнала его. Это был голос женщины, которая уже всё поняла и больше не боится правды.
Юра и Юлька вскочили, как ужаленные.
Юрий был в брюках. Он суетливо стал застёгивать молнию, которая будто нарочно не слушалась, заедала, не поддавалась дрожащим пальцам. Его лицо побледнело, глаза расширились. Он смотрел на Лену так, будто перед ним стояло привидение.
Юлька кинулась собирать своё разбросанное бельё. Лифчик, трусики — всё это мелькало в её руках, путалось, падало. Она натягивала на себя одежду, не глядя, неловко, суетливо, прикрываясь руками, как пойманный на месте преступления ребёнок.
Они смотрели на Лену. В их глазах был панический страх. Не стыд и не раскаяние. Страх. Страх разоблачения, страх последствий, страх потерять привычный порядок вещей.
Лена больше ничего не сказала. Не закричала. Не бросилась на них. Все слова вдруг стали ненужными, пустыми. Всё и так было ясно.
Она не помнила, как повернулась. Как пошла назад. Как тропинка оказалась под ногами. Как лес, ещё недавно казавшийся таким спокойным и красивым, вдруг стал враждебным, чужим, сдавливающим.
Она бежала, не разбирая дороги. Не чувствуя, как ветки царапают руки, как дыхание сбивается, как сердце готово вырваться из груди. Слёзы текли сами, застилая глаза, но она не останавливалась.
Коттедж возник перед ней неожиданно, как спасение и как приговор одновременно. Лена вбежала внутрь, взлетела по лестнице, захлопнула дверь комнаты. Там, в этой чужой, ещё вчера уютной спальне, она наконец дала волю слезам.
Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда. Беззвучно и с рыданиями одновременно. Уткнувшись лицом в подушку, сжимая простыню пальцами, будто это могло удержать её от окончательного падения. Мир, который она считала прочным и надёжным, рассыпался в одно мгновение там, в лесу, на белой простыне, расстеленной среди сосен.
Она не сразу поняла, что делает. Руки двигались сами, будто действовали отдельно от головы и сердца. Лена машинально стала собирать свои вещи. Сначала аккуратно сложила одежду, что брала с собой для отдыха, потом увидела платье, в котором ещё несколько часов назад принимала поздравления, и на секунду замерла. Это платье вдруг показалось ей чужим, ненужным, словно принадлежало другой женщине, счастливой, уверенной, не знающей правды. Лена резко сорвала его со спинки стула, скомкала и запихнула в сумку, уже не заботясь о том, помнётся оно или нет.
В груди всё ещё полыхал пожар. Он не был похож на истерику или вспышку гнева — это было ровное, выжигающее пламя, от которого хотелось только одного: уйти. Подальше и немедленно. Этот сосновый бор, ещё ночью казавшийся сказочным, теперь выжигал всё внутри. Запах хвои, скрип пола, даже стены коттеджа — всё давило, вызывало тошноту.
Лена схватила телефон, дрожащими пальцами набрала номер такси. Голос диспетчера показался ей раздражающе спокойным, почти равнодушным.
— Да, приедем. Ожидайте.
Она опустилась на край кровати и несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. В голове было пусто. Только ощущение окончательного, бесповоротного конца.
Когда она вышла из коттеджа с сумкой, утро уже окончательно вступило в свои права. Солнце поднималось, золотило верхушки сосен, птицы перекликались, будто ничего не случилось. Эта равнодушная красота резала сильнее ножа.
Лена уже подходила к такси, когда услышала за спиной быстрые шаги.
— Лена! Подожди!
Она даже не обернулась, узнала голос сразу. Юрий подбежал к ней, запыхавшийся, растрёпанный, с виноватым и одновременно раздражённым лицом. Он схватился за ручку сумки, стал тянуть её на себя.
— Ты что творишь? — зашипел он. — Ты понимаешь, что делаешь?
Лена наконец посмотрела на него.
— Отпусти, — сказала она тихо.
— Да ты хоть подумай! — он не отпускал сумку. — Ты сейчас всё испортишь. Гости… люди… Ты хочешь нас опозорить? И себя, и меня?
Её поразило не то, что он говорил, а то, о чём он говорил. Не о ней. Не о том, что произошло. Не о предательстве, а о гостях и о позоре.
— Как я им буду объяснять, где ты? — продолжал он, нервно оглядываясь на коттедж. — Почему тебя нет за столом?
Лена усмехнулась.
— Прости, но мне кажется, Юлька неплохо справится, — сказала она. — Теперь же она заменила моё место рядом с тобой.
Юрий замер. Его рука ослабла, и сумка выскользнула из его пальцев. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слов не нашлось. Лена больше не смотрела на него. Она открыла дверь такси, села, захлопнула её и отвернулась к окну.
Машина тронулась.
Сосны поплыли назад, превращаясь в сплошную зелёную стену. Лена смотрела, как исчезает турбаза, и чувствовала странное облегчение, смешанное с болью. Как будто у нее вырвали что-то важное, но вместе с этим сняли тяжёлую, давно давящую повязку.
Дорога до дома прошла как в тумане. Она почти не помнила её. Только однообразное гудение мотора и редкие повороты. В голове всё ещё было пусто, и это пугало сильнее слёз.
Когда она открыла дверь квартиры, было ещё рано. Но свет в комнате горел. Алена не спала. Дочь сидела на кухне, завернувшись в плед, с кружкой чая в руках. Увидев мать, она сразу насторожилась.
— Мам? — удивлённо спросила она. — А чего так рано? А папа где?
Лена на мгновение замешкалась. Сердце болезненно сжалось. Как легко было бы сейчас сказать правду. Выплеснуть всё. Но она посмотрела на дочь, на усталое лицо, на тетрадки, разложенные на столе, на календарь с обведёнными датами экзаменов и поняла, что не имеет права.
— Мне стало плохо, — ответила она ровно. — Голова закружилась. Я решила уехать.
— А папа?
— Папа остался с гостями. Он скоро вернётся.
Алена поверила. И это доверие стало ещё одним ударом.
Лена прошла в спальню, закрыла дверь и только там позволила себе сесть. Не плакала. Слёзы закончились. Осталась только тупая, ноющая боль где-то глубоко внутри.
Юрий вернулся ближе к вечеру. Он был тихий, осторожный, словно ходил по тонкому льду. Сначала не решался заговорить, потом всё же начал. Просил прощения. Говорил, что это была ошибка. Что он сам не понимает, как так получилось. Что Юлька ничего для него не значит. Что он любит Лену. Что они столько лет вместе, нельзя всё разрушать из-за одной ночи.
Лена слушала молча, не перебивала. Его слова проходили сквозь неё, не задерживаясь, как вода сквозь сито.
Она уже всё решила.
Она сказала ему, спокойно и отчётливо, что сохраняет семью только из-за Алены. Что сейчас, когда впереди ЕГЭ, ей не нужны скандалы, слёзы, разводы. Что ради дочери она готова потерпеть.
— Но ты должен понимать, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — семьи больше нет. Есть только соседи. Мы будем жить под одной крышей, выполнять свои обязанности по дому, быть вежливыми. Но не больше.
Юрий пытался возразить, что-то доказывать, но Лена уже не слушала. Внутри у неё была тишина, пустынная, выжженная, как тот сосновый бор, в котором сгорело её доверие.
Она легла спать, повернувшись к стене, и впервые за много лет почувствовала, что рядом с ней чужой человек.