Марк стоял перед знакомой дверью, в пальцах скользила влажная от дождя ключ-карта. Пластик гнулся, готовый сломаться. Эту карту он не должен был использовать. По условиям их пари, его ключи от апартаментов Алисы оставались у нее на тумбочке, аккуратным образом разложенные на подписанном конверте. Пари было простым: тот, кто первый изменит, навсегда теряет право жить здесь. Их собственный варварский способ проверить, кто из них сильнее, а кто — просто болтун, вечно клянущийся в вечной верности.
Он провел картой, замок щелкнул с неестественной громкостью в тишине элитного этажа. В прихожей пахло свежесваренным кофе и дорогим парфюмом — темно-вишневым, с древесными нотами, который он выбрал ей в прошлом году в Париже. Его собственный запах — мокрой шерсти, городской пыли и коньячного перегара — казался здесь чужеродным пятном.
Из глубины квартиры донеслись звуки джаза. Колтрейн. Её любимый. Она явно не ожидала вторжения.
Марк скинул промокшее пальто на мраморную консоль, оставив темное влажное пятно на светлой поверхности. Он прошел в гостиную, не снимая грязных лоферов, оставляя на паркете мутные следы. Алиса сидела в глубоком кресле у панорамного окна, залитого слепым светом осенних туч. В руке у нее была книга в тканевом переплете. Она не подняла глаз, лишь указательный палец замер на странице.
— Карта дубликат, — хрипло произнес он. — Брал на всякий случай год назад. Ты же знаешь, я всегда на всякий случай.
— Я знаю, — ответила она, медленно закрывая книгу. — Знаю, что ты всегда подстраховываешься. Просто не думала, что страховка понадобится именно сегодня.
Он подошел ближе, стараясь держаться уверенно, но его осанка выдавала сломленного человека. Дорогой костюм был помят, на шелковом галстуке — пятно, похожее на вино или кровь. Он выглядел как игрок, проигравший все фишки в последнем, отчаянном раунде.
— Пари кончено, Алиса, — объявил он, опускаясь на диван без приглашения. Кожаный диван мягко вздохнул под его весом. — Оно не имеет смысла.
— Почему? — она наконец подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни боли. Была холодная, аналитическая ясность хирурга перед сложной операцией. — Правила были четкими. Прозрачными. Как разбитое стекло. Кто первый переступит — проиграл. И лишается всего. Это была твоя идея, Марк. Помнишь? Чтобы не было скучно. Чтобы добавить перчинки в наш идеальный, предсказуемый быт.
Он помнил. Они сидели вот здесь, год назад, после бутылки редкого бургундского, смеясь над абсурдностью пари. Это было интеллектуальной игрой для избалованных взрослых детей, уверенных в своей неуязвимости. Пари было его способом доказать, что его любовь — не сентиментальная слабость, а сознательный, железный выбор. Её способом — продемонстрировать свое превосходство в силе воли.
— Перчинки, — повторил он с горькой усмешкой. — Ты не представляешь, какая это была... девочка. Из консалтингового отдела. Глупая, пахнула дешевой ванилью. Это ничего не значило.
Алиса положила книгу на боковой столик рядом с недопитой чашкой эспрессо. Её движения были плавными, выверенными.
— Следовательно, ты признаешь факт. Ты проиграл. Поздравляю. А теперь — прощай.
Он замер, ожидая истерики, упреков, хотя бы намека на раненое самолюбие. Но её лицо оставалось гладким, как лед на их пруду на даче.
— Не понимаешь, — он наклонился вперед, локти уперлись в колени. — Это не просто факт. Это... коллапс. У меня все рухнуло. Сегодня утром Совет директоров... Провал сделки, Мрак. Полный. Из-за моей ошибки в цифрах. Ошибки, которую я сделал потому, что не спал три ночи, думая об этой идиотской дурости с пари, с тобой, с этой девицей! Они выставили меня. Голосованием. У меня нет ничего. Ни должности, ни репутации. Акции обесценились к полудню. А ты говоришь «прощай»?
Он выпалил это на одном дыхании, и его голос в конце сорвался, обнаруживая ту самую трещину, которую он так тщательно скрывал годами — страх полного краха, не финансового даже, а экзистенциального. Вся его жизнь была выстроена как неприступная крепость, и Алиса с её холодной красотой и безупречным вкусом была главной башней в этой крепости. Без неё он был просто банкротом в дорогом костюме.
Алиса взяла чашку, сделала маленький глоток. Скрестила ноги. На её лодыжке блеснула тонкая золотая цепочка — подарок от него на прошлое Рождество.
— Мне жаль, что у тебя проблемы на работе, — сказала она без тени сожаления. — Но наши отношения были игрой по определенным правилам. Ты их нарушил. Ты вышел за пределы поля. Игра окончена.
— Не игра! — рявкнул он, вскакивая. — Это была наша жизнь! Наш дом! Наше все! Ты не можешь просто взять и вычеркнуть меня по какому-то дурацкому пари! Ты мне нужна. Сейчас. Как никогда.
— Тебе нужен мой статус, — поправила она тихо. — Моя фамилия в твоей записной книжке. Моё спокойствие, чтобы прикрыть твою панику. Ты не нуждаешься во мне, Марк. Ты нуждаешься в инструменте. И этот инструмент больше не в твоем распоряжении.
Он зашагал по комнате, его мокрые подошвы оставляли темные отпечатки на светлом ковре. Он жестикулировал, его речь стала быстрой, наступательной.
— Хорошо! Допустим, я проиграл! Допустим, я кретин! Но посмотри на себя! Ты идеальна. Ты безупречна. Ты — как этот твой мертвый интерьер в стиле минимализма. Ни пылинки, ни эмоции. Ты думаешь, я изменял тебе с той дурой из-за страсти? Нет! Я изменял тебе от скуки! От леденящей скуки этого перфекционизма! Мне нужно было хоть какое-то доказательство, что я еще жив, что я могу быть неправильным, грязным, настоящим! А с тобой я всегда должен был быть только правильным!
Он остановился перед ней, ожидая, что его слова нанесут удар. Но Алиса лишь слегка наклонила голову, как ученая, выслушивающая интересную, но ошибочную гипотезу.
— Ты хочешь, чтобы я простила тебя из жалости? Или потому, что ты нашел изящное оправдание — скука? — она улыбнулась, и эта улыбка была холоднее, чем дождь за окном. — Марк, пари было не о прощении. Оно было о власти. О том, кто сильнее. Ты оказался слабым. Ты сломался не под грузом искушения, а под грузом собственного же нарратива. Ты так хотел доказать свою силу, что придумал игру, в которой заведомо проиграешь. Потому что в глубине души ты всегда знал — твоя натура, твоя сущность — это хаос, прикрытый глянцем. А моя — порядок. И порядок не может делить пространство с хаосом. Это противоречит его природе.
Марк смотрел на нее, и его охватило странное чувство. Он вдруг понял, что она не просто констатирует факт. Она наслаждается этим. Этот момент — его полное поражение, его унижение, его мольба — был для неё кульминацией их отношений. Единственным подлинно острым переживанием за все годы.
— Ты... ты спланировала это? — прошептал он. — Ты знала, что я не выдержу?
— Я знала правила, — ответила она, вставая. Она была выше его на каблуках, и теперь смотрела на него слегка свысока. — И знала тебя. Ты не мог не попробовать запретное. Это твое топливо. Только раньше ты покорял рынки, а теперь — девочек из консалтинга. Суть не изменилась.
Она подошла к тому самому боковому столику, открыла верхний ящик. Достала тот самый конверт. Его имя было выведено её твердым, каллиграфическим почерком. Она протянула его ему.
— Твои ключи. И наша расписка о пари. На случай, если забудешь условия.
Он не взял конверт. Он смотрел на её руки. Руки, которые никогда не дрожали. Которые никогда не сжимались в кулаки от ярости и не тянулись к нему в отчаянии. Идеальные руки.
— А если я не уйду? — сказал он, и в его голосе прозвучал последний, детский вызов.
— Тогда я позвоню в службу безопасности, — ответила она с той же ровной интонацией. — И мы оба увидим, как человека, который еще вчера был восходящей звездой финансового мира, выведут из элитного дома под руки. Это будет некрасиво. Даже для тебя.
В её голосе не было угрозы. Была констатация. Как прогноз погоды: завтра дождь, возьмите зонт.
Марк понял, что это конец. Не скандалом, не битьем посуды, не слезами. Концом была эта ледяная, безупречная тишина, которая теперь заполняла комнату, вытесняя даже звуки джаза. Он проиграл не потому, что изменил. Он проиграл потому, что попался. А она — потому что никогда не опустилась бы до такого. Она выиграла, даже не вступив в бой. Просто оставаясь собой.
Он взял конверт. Пластиковая карта-дубликат выскользнула из его пальцев и упала на ковер беззвучно.
— Что ты будешь делать? — спросил он, уже зная, что ответа не будет.
— То, что и планировала, — сказала она, поворачиваясь к окну. — Читать. Слушать музыку. Дышать. Без необходимости быть чьим-то инструментом или трофеем. Это будет... спокойно.
Он повернулся и пошел к выходу. Его следы на ковре вели из гостиной в прихожую, как путь отступления разбитой армии. Он надел пальто, почувствовав, как холодная мокрая ткань прилипла к спине. Он не оглянулся.
Когда дверь закрылась за ним, Алиса осталась стоять у окна. Она смотрела, как далеко внизу, похожий на смазанное темное пятно, он вышел из подъезда на улицу, под дождь. Не побежал. Просто пошел, опустив голову.
Она глубоко вдохнула. Воздух в квартире был чистым, стерильным. Кофе остыл. Она подошла к дивану, к темным следам на светлой шерсти. Пятна влаги уже впитывались, расползаясь, нарушая идеальную текстуру.
Она не позвонила клинингу. Не стала застирывать. Она села рядом с одним из следов, протянула руку и коснулась влажного ворса. Это было реальное, осязаемое свидетельство. Доказательство того, что он был здесь. Что игра состоялась. Что она выиграла.
И только тогда, в абсолютной тишине, когда ничьи глаза не могли её видеть, её идеально подведенные губы дрогнули. Не в улыбке триумфа. А в странной, мгновенной гримасе чего-то, что могло бы быть болью, если бы она позволила себе это чувство. Но она не позволила. Она просто закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как тикают дорогие швейцарские часы на её запястье, отсчитывая секунды новой, чистой, одинокой жизни.