I. Рынок
Ноябрь девяносто шестого на Черкизовском рынке пах не просто мокрой тряпкой. Он пах жженой резиной, горелым луком от чебуречных и въедливым, сладковатым запахом дешевого китайского полиэстера. Лена стояла на картонке, поджимая онемевшие пальцы в сапогах. Дубленка, купленная еще при Союзе, грела плохо — ветер сдувал тепло, пробираясь под одежду ледяными щупальцами.
Перед ней на раскладном столике лежала косметика. «Ruby Rose», тени ядовитых цветов, тушь, осыпающаяся через час.
— Девушка, а помада стойкая? — тётка в пуховом платке недоверчиво крутила тюбик.
— До первой еды, — честно буркнула Лена. Врать сил не было.
— Ленка? Власова?
Голос прозвучал не из толпы, а словно из другой жизни — чистый, уверенный, без рыночной хрипотцы.
Она подняла глаза. Мужчина перед ней казался инородным телом в этом хаосе: кашемировое пальто, начищенные ботинки, на которых даже грязь смотрелась благородно.
— Игорь?
Соколов. Легенда их потока. Гений сопромата, исчезнувший в восемьдесят шестом. Сейчас он смотрел на нее не с жалостью, а с цепким интересом оценщика.
— А я смотрю — ты или не ты. Инженер с красным дипломом торгует краской для лица? Сильно.
— Выживаю, Игорь. Как все.
Он поморщился, оглядывая ряды:
— Не все, Лен. Не все. Слушай, есть разговор. Не для этого гадюшника.
Он не предложил кофе в кафе — тут их не было. Он просто достал визитку. Плотный, дорогой картон, тиснение золотом. «ООО Прима-М».
— Мне нужен бухгалтер. Свой человек. Не крыса, не наводчица. Просто честная голова. Триста баксов старт.
У Лены перехватило дыхание. Триста долларов. Это три месяца здесь, на ветру, если повезет и не наедет рэкет.
— Я… я забыла всё уже. Проводки, баланс…
— Вспомнишь. Главное — молчать и считать. Позвонишь?
II. Кухня
Дома пахло корвалолом и жареной картошкой на сале. Мать сидела у окна, глядя в темноту двора.
— Кто это, Лен? — она вертела визитку в узловатых пальцах. — «Коммерческие услуги»… Бандиты?
— Сокурсник, мам.
— Саша тоже к знакомому пошел. Охранником. Помнишь?
Лена сжала край стола так, что побелели костяшки. Саша. Два года прошло, а она все еще ждала, что заскрипит ключ в замке. «Бытовуха», сказали менты. Нашли в подъезде с проломленной головой. Денег не взяли, только паспорт.
— Мам, Катька донашивает куртку за соседским мальчишкой. Ей стыдно в школу ходить. А тебе лекарства нужны не дженерики, а нормальные. У меня нет выбора.
— Выбор есть всегда, дочка. Иногда он — не выбирать вовсе.
Ночью Лена смотрела на спящую дочь. Катя спала, свернувшись калачиком, как зверек, пытающийся сохранить тепло. В квартире было холодно — батареи еле грели.
Лена вышла в коридор, к телефону. Диск крутился с сухим треском.
— Соколов, — ответили на втором гудке.
— Я выйду завтра.
III. Офис
Офис на Таганке не был похож на фирму. Это была квартира на первом этаже, переделанная под бункер. Решетки на окнах, тяжелая стальная дверь, видеокамера, мигающая красным глазом.
Игорь посадил её в крошечную комнату без окон.
— Вот компьютер. Вот первичка. Вбиваешь в базу. Если видишь, что цифры не бьются — это не твоя проблема. Твоя задача — свести дебет с кредитом так, чтобы налоговая заплакала от счастья.
— А чем торгуем? — спросила Лена, листая накладные.
— Воздухом, Лен. И возможностями.
Она быстро поняла, что Игорь не шутил. По документам проходили «консультационные услуги», «поставка тары», «маркетинговые исследования». Суммы были чудовищные. За одной накладной на «канцтовары» могло скрываться столько нулей, сколько Лена не видела за всю жизнь.
Она молчала.
Платили исправно. В конверте, хрустящими стодолларовыми купюрами. Лена купила Кате финский пуховик, матери — немецкие лекарства. Сама впервые за два года сходила к парикмахеру.
Но страх поселился внутри. Он приходил с тяжелыми шагами людей, которые посещали кабинет Игоря. С обрывками фраз: «обнал», «транш», «крыша».
Однажды Игорь зашел к ней. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени.
— Ленка, ты хороший человек, — сказал он вдруг, глядя в стену. — Жалко, что время такое. Паскудное.
— Игорь, что происходит?
— Работай. Просто считай цифры.
IV. Звонок
Звонок раздался в одиннадцать вечера, накануне Нового года.
— Лена, слушай внимательно, — голос Игоря был сухим и звенящим, как натянутая струна. — Завтра в офис не выходи. И послезавтра. Вообще забудь этот адрес.
— Игорь, почему?
— Забудь, я сказал! Симку выброси, если есть. Домашний не бери, если номер не знаешь. Прости меня.
Гудки.
Лена медленно положила трубку. Сердце бухало где-то в горле.
В дверь позвонили.
Не коротко, как свои, а требовательно, длинно.
Лена метнулась к глазку, но там было темно — пальцем закрыли.
— Кто? — голос предательски дрогнул.
— Соседи, Лен, — голос дяди Вити, алкоголика с первого этажа. — Открой, тут тебе передали.
Она открыла, не снимая цепочки. Витя, дыша перегаром, просунул в щель пухлый конверт.
— Мужик какой-то. На джипе. Сказал, срочно. Дал стольник, чтоб я поднялся.
Лена захлопнула дверь. Разорвала конверт.
Внутри были деньги. Много. И записка на клочке бумаги: "Это твое. Уезжай к тетке в Рязань. Прямо сейчас".
Едва она успела спрятать конверт в банку с мукой на кухне, как в дверь позвонили снова.
На этот раз по-другому. Властно. Ударили кулаком так, что посыпалась штукатурка.
— Милиция! Открывайте!
Лена посмотрела на мать, вышедшую из комнаты. Та была белая как мел.
— Не открывай, — прошептала мать.
— Выломают, — так же тихо ответила Лена.
Она открыла.
Их было трое. Двое в форме, один в штатском — кожаная куртка, цепкий, водянистый взгляд.
— Власова Елена Сергеевна? — штатский не разувался, прошел прямо в комнату. — Собирайтесь.
— Куда? За что?
— Как свидетель. Пока. Где Соколов?
— Я не знаю. Он мне не докладывает.
Штатский подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и опасностью.
— Не прикидывайся овечкой. Ты вела черную кассу. Мы знаем. Соколов сбежал с общаком. Где он может быть?
— Я бухгалтер. Я просто считала цифры, — заученно, как мантру, повторила Лена.
— Считала… — он усмехнулся. Окинул взглядом квартиру. Старые обои, советская стенка. — Негусто ты насчитала. Обыск будем делать? Или сама отдашь, что он тебе оставил?
Лена почувствовала, как по спине течет холодный пот. Если найдут деньги в банке с мукой — ей конец. И маме. И Кате.
— У меня ничего нет. Посмотрите сами. Мы живем на мамину пенсию.
Штатский смотрел ей в глаза долго, не мигая. Пытался сломать. Лена смотрела в ответ, думая только об одном: лишь бы Катя не вышла из комнаты.
— Ладно, — процедил он. — Поверим. Но подписку о невыезде оформим. И если Соколов объявится — звонишь мне лично.
Он сунул ей визитку. Без имени, только номер.
V. Снег
Они ушли, оставив грязные следы на линолеуме.
Лена закрыла дверь на все замки. Сползла по стене на пол, обхватив колени. Руки тряслись так, что зубы стучали.
На кухню вышла Катя, сонная, в пижаме с мишками.
— Мам, кто приходил?
— Ошиблись квартирой, солнышко. Иди спать.
Когда все утихло, Лена достала конверт из муки. Пересчитала. Пять тысяч долларов. Целое состояние. Цена ее страха. Цена свободы Игоря. Или цена его жизни? Она поняла, что никогда больше его не увидит.
Она взяла записку Игоря. "Уезжай".
Подожгла уголок над конфоркой. Бумага свернулась в черный пепел и осыпалась в раковину.
Она никуда не поедет. Бежать — значит признать вину. Да и не догнать ей поезд, который ушел еще в девяносто первом.
Лена смыла пепел водой. Посмотрела на свое отражение в темном окне. Уставшая женщина с жестким взглядом, в котором больше не было страха. Только холодный расчет.
— Я просто считала цифры, — прошептала она своему отражению.
Но это была неправда. Она считала дни, когда можно будет перестать бояться. И этот счет только начинался.