Звонок раздался в воскресенье, в десять утра. Катя как раз допивала кофе, наслаждаясь тишиной, которая в ее квартире была не пустотой, а наполненным, осязаемым веществом. Порядок на полках, ровные складки на диване, одинокая кружка в раковине – все это было ее миром, отлаженным и предсказуемым. Она вздрогнула, увидев на экране имя «Оля». Сестры звонили редко, раз в месяц для формального «как дела», и никогда в такое время.
— Алло? — голос Кати прозвучал настороженно.
— Кать, привет. — Голос Оли был неестественно бодрым, с металлическим подтекстом. — Слушай, у нас тут форс-мажор. Серьезно.
Катя стиснула телефон. «Форс-мажор» в лексиконе Оли мог означать что угодно: от сломанного каблука до развода. Но интонация предвещала что-то из ряда вон.
— Что случилось? С Лизой все в порядке?
— С Лизой… да, в порядке. Но, Кать, нам с Андреем предлагают контракт. В Дубай. На год. Это сумасшедшие деньги, карьерный рывок для него. Отказаться нельзя.
Катя молчала, чувствуя, как по спине ползет холодок. Она уже знала, куда ветер дует.
— И? — спросила она, чтобы Оля произнесла это сама.
— И нам нужно срочно уезжать, через две недели. Оформление, визы, квартира там… Лиза как раз в середине учебного года. Переводить ее в международную школу там — безумие, да и стресс для нее. Мы думали… — Оля сделала паузу, и бодрость в ее голосе дала трещину. — Мы думали, может, она поживет у тебя? Год. Максимум. Пока мы устроимся. Ты же одна, квартира большая, школа рядом с тобой хорошая. Она не шумная, ты знаешь.
Катя закрыла глаза. Перед ними проплыли образы: ее тихая квартира, заполненная чужими вещами, звуками, присутствием. Четырнадцатилетняя девочка, которую она видела раз в несколько месяцев на семейных ужинах, молчаливый подросток с наушниками в ушах и взглядом куда-то в сторону.
— Оль, ты понимаешь, о чем просишь? — Катя старалась говорить мягко, но твердо. — У меня свой ритм. Я не… я не готова к такому.
— Кто готов? — голос Оли сорвался. — Я тоже не готова бросать дочь! Но это шанс! Для всех нас! Ты же ее тетя, родная кровь. На год, Катя. Я умоляю. Бабушка в другом городе, других вариантов просто нет.
В трубке послышались сдавленные рыдания. Катя ненавидела, когда Оля плакала. Это всегда было оружием массового поражения, против которого у нее не было иммунитета. Она вспомнила маму, которая перед смертью взяла с них обеих слово «держаться вместе». Вспомнила, как Оля, будучи старшей, таскала ее, маленькую, на руках, когда та уставала.
— Хорошо, — выдохнула Катя, чувствуя, как рушится стена ее спокойствия. — Но, Оля, ровно на год. Ты за ней приедешь. Четко.
— Конечно! Конечно приеду! Спасибо, ты спасла нам жизнь! — Оля затараторила, слезы мгновенно сменились благодарностью. — Мы привезем ее вещи в выходные. Она все понимает, не доставит хлопот.
Разговор закончился. Катя опустила телефон на стол. Тишина в квартире больше не казалась уютной. Она была зловещей, как затишье перед бурей.
Лиза появилась на пороге через две недели, как и обещали. Она стояла, закутанная в огромную черную худи, с рюкзаком за плечами и чемоданом на колесиках. Ее лицо было бледным, под глазами — синяки от недосыпа или слез. Она не плакала. Просто смотрела куда-то мимо Кати, в пространство за ее спиной.
— Привет, Лиза, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Проходи.
Родители Лизы, Оля и Андрей, были неестественно оживлены. Они занесли коробки с вещами, быстро показали, где что лежит, обняли дочь с какой-то лихорадочной нежностью.
— Мы будем звонить каждый день! — обещала Оля, целуя Лизу в макушку. — Ты умница, все будет хорошо. Учись, слушай тетю.
Андрей что-то говорил про отличные перспективы. Их суета была похожа на бегство. Через сорок минут они уехали, оставив в квартире гулкую тишину и запах чужого парфюма.
Лиза стояла посреди гостиной, где Катя уже освободила для нее книжную полку и тумбочку.
— Хочешь чаю? — спросила Катя.
— Не надо, — тихо ответила Лиза. — Я пойду в комнату.
Она закрылась в своей, бывшей гостевой, комнате. Катя слышала, как осторожно открывается чемодан, как что-то падает на пол. Потом — тишина.
Так начался их совместный быт. Лиза была призраком. Она ходила в школу, возвращалась, делала уроки за закрытой дверью, выходила только в туалет или на кухню, чтобы сделать себе бутерброд. Она отвечала односложно, избегала зрительного контакта. Ее присутствие ощущалось не шумом, а плотным молчанием, которым была пропитана ее комната. Катя пыталась: спрашивала про школу, предлагала сходить в кино, готовила ее любимую, как она помнила, пасту. Лиза вежливо благодарила и отказывалась. «Не хочу мешать», — говорила она. И это «не мешать» резало Катину душу острее, чем любой каприз.
Оля звонила раз в неделю. Разговоры были короткими, полными общих фраз. «Все хорошо? Отлично. Учится? Нормально. Скучает? Конечно». Катя ловила себя на том, что ждет этих звонков, как возможности сбросить груз ответственности, напомнить сестре о сроках. Но Оля всякий раз быстро переводила разговор на свои дела: безумно интересную работу, роскошную жизнь, планы на будущее. Слово «возвращение» постепенно исчезло из ее лексикона, сменившись туманным «когда все устаканится».
Прошло три месяца. Зима сменилась хмурой весной. Однажды вечером Катя, проходя мимо комнаты Лизы, услышала сдавленные звуки. Она замерла. Это были не рыдания, а тихие, отчаянные всхлипы, словно девочка пыталась задавить плач подушкой. Катя подняла руку, чтобы постучать, но опустила. Вместо этого она пошла на кухню, налила в кружку теплого молока, капнула меда и поставила у двери Лизы. Постучала легко.
— Лиза, я оставила тут молоко. Если захочешь.
Из-за двери не было ответа. Но через полчаса, когда Катя шла в свою спальню, кружки на полу уже не было.
Перелом наступил в апреле. Катя вернулась с работы с жуткой мигренью. Ее тошнило от света и звуков. Она едва доплелась до дивана, накрыла глаза ладонью и замерла, молясь, чтобы боль отпустила.
Она не слышала, как вернулась Лиза. Первым, что она ощутила, был легкий шорох рядом. Потом тихий голос:
— Тетя Катя?
Катя с трудом приоткрыла глаза. Лиза стояла над ней, держа в руках таблетку и стакан воды.
— У вас голова болит? У меня у мамы тоже так бывало. Она всегда это пила. — Лиза протянула таблетку и воду.
Катя с изумлением приняла и выпила. Действие было простым, почти бытовым, но в нем не было привычной отстраненности Лизы. Была осторожная, но искренняя забота.
— Спасибо, — прошептала Катя. — Ты как?
Лиза пожала плечами, села на краешек кресла напротив.
— Нормально. Сегодня по химии контрольная была. Кажется, завалила.
— Почему? — спросила Катя, стараясь говорить тише.
— Не понимаю я эту таблицу Менделеева. Она как кроссворд, в котором все слова на неизвестном языке.
Катя неожиданно для себя фыркнула. Голова все еще раскалывалась, но где-то внутри что-то дрогнуло.
— Я в школе ее тоже ненавидела. У меня был свой метод запоминания. Глупый, но работал. Рассказать, когда голова пройдет?
Лиза кивнула. Не «не надо», а кивнула.
— Давай.
С этого «давай» что-то пошло иначе. Катя, когда отпустила боль, действительно рассказала про свои школьные хитрости. Лиза слушала, улыбаясь уголками губ. Потом принесла учебник. Они сидели за кухонным столом, и Катя, чертя на листочке схемы, объясняла валентности. Она обнаружила, что Лиза не ленива, а запугана. Она боялась сделать ошибку, показаться глупой, поэтому предпочитала молчать.
Вечером, когда Лиза ушла делать уроки, Катя получила звонок от Оли.
— Привет! Как дела? Мы тут яхту смотрели на выходные, представляешь?
— Оль, — перебила ее Катя, не в силах слушать про яхты. — У Лизы проблемы с химией. Серьезные. Она может остаться на лето.
На том конце провода наступила пауза.
— Ну, подтяни ее как-нибудь. Найми репетитора, я деньги скину.
— Речь не о репетиторе! — голос Кати дрогнул. — Речь о том, что ей нужна помощь. Не только по химии. Она… она очень закрытая. Я только сейчас начинаю до нее доходить.
— Кать, не драматизируй. Она подросток, у всех сложный возраст. У тебя просто нет опыта с детьми. Она с нами всегда была общительная.
Катя сжала телефон так, что костяшки побелели.
— Когда ты приедешь, Оля? Конкретно. Уже почти полгода прошло.
Пауза стала длиннее и тяжелее.
— Видишь ли, контракт продлили. Еще на год. И нам предложили участие в проекте, который…
Катя не стала дослушивать. Она тихо положила трубку. Сидела в темноте кухни и смотрела на узкую полоску света под дверью комнаты Лизы. Она чувствовала не злость, а леденящее понимание. Оля не вернется. Не через год. Возможно, никогда. Лиза это знала или догадывалась? Вероятно, да. И это знание было той стеной, которую Катя безуспешно пыталась пробить все эти месяцы.
Лето стало временем медленного оттаивания. Катя взяла отпуск. Они не поехали никуда, просто жили. Лиза перестала прятаться в комнате. Она читала на балконе, иногда смотрела с Катей сериалы, комментируя скучным голосом нелогичность сюжета. Как-то раз Катя, убираясь, нашла под кроватью Лизы пачку рисунков. Не детских, а мрачных, талантливых скетчей: искаженные лица, пауки, одинокие фигуры в огромных пространствах. Она не стала говорить об этом, но в следующий выходной принесла домой хороший альбом и набор графитовых карандашей.
— Это… мне? — Лиза смотрела на подарок с недоверием.
— Тебе. Мне кажется, у тебя есть, что выразить. Бумага и карандаш — надежнее, чем стена.
Лиза ничего не сказала, но альбом не выпускала из рук весь вечер.
Они начали разговаривать. Сначала о ерунде: о соседском коте, о дурацкой рекламе, о вкусе нового сорта чая. Потом осторожнее, глубже. Лиза рассказала, что в старой школе ее травили из-за очков и любви к чтению. Что родители всегда были слишком заняты собой и своими проектами, чтобы вникнуть. Что переезд в Дубай они обсуждали как нечто захватывающее, а о ней говорили в третьем лице, как о вещи, которую нужно «пристроить».
— Они меня не бросили, — говорила Лиза, глядя в окно. — Они просто… забыли. Как забывают зонт в кафе. Потом вспоминают, но уже не вернешься.
— Они вспомнят, — сказала Катя, но слова повисли в воздухе фальшивой, дешевой утешкой.
Она видела, как Лиза ждет звонков по воскресеньям. Как ее лицо сначала озаряется надеждой, когда звонит телефон, и как тухнет, когда она видит, что это не Оля. Как она потом говорит с матерью односложно, «да-нет-все-нормально», и кладет трубку с таким видом, будто закрывает тяжелую крышку.
Катя начала злиться. Не на Лизу, а на Олю. Эта злость копилась, как вода за дамбой. Она злилась на ее легкомыслие, на эгоизм, прикрытый красивыми фразами о «шансе». Она злилась, потому что видела последствия этого легкомыслия каждый день в глазах девочки, которая училась не ждать, чтобы не разочаровываться.
Осенью случился первый настоящий конфликт. Вернее, не конфликт, а срыв. У Лизы украли новый телефон, подаренный родителями на день рождения. Она вернулась домой серая, с пустыми глазами. Катя, увидев ее, спросила, что случилось. Лиза пробормотала «ничего» и пошла в комнату. Катя настаивала. И тогда Лиза взорвалась.
— Да отстань ты! — крикнула она, и ее голос, обычно тихий, сорвался на визг. — Что ты лезешь? Ты не мама! Тебе вообще на меня наплевать! Ты просто терпишь меня здесь, потому что сестра твоя попросила! Я тебе в тягость, я все знаю! Вижу, как ты вздыхаешь, когда я посуду не так ставлю! Мне надоело быть обузой для всех!
Она рыдала, трясясь всем телом, выкрикивая накопленную за год боль, обиду, ярость. Катя стояла, ошеломленная. Потом, не думая, подошла и обняла ее. Лиза сначала вырвалась, но Катя не отпустила. Она держала эту трясущуюся, худую спину и гладила по волосам, как когда-то, наверное, должна была гладить ее мать.
— Ты не обуза, — твердо сказала Катя, когда рыдания стали тише. — И мне не наплевать. Да, сначала было трудно. Да, я не знала, как с тобой быть. Но сейчас… сейчас ты здесь. И это твой дом. Пока ты захочешь. И телефон — ерунда. Купим новый. Главное, что с тобой все в порядке.
Лиза всхлипнула, уткнувшись лицом в Катино плечо.
— Они не приедут, да? — прошептала она, и в этом шепоте была не детская обида, а взрослое, горькое понимание.
Катя глубоко вздохнула. Пришло время правды.
— Не знаю, Лиза. Не знаю. Но это не имеет значения. Ты останешься здесь. Со мной. Если захочешь.
Это была точка невозврата. Произнеся эти слова, Катя взяла на себя ответственность, которую сбросила с себя Оля. И в этот момент она поняла, что хочет этого. Что эта замкнутая, ранимая, талантливая девочка стала ей не племянницей по обязанности, а… своей. Близкой.
После этого ссоры не прекратились. Они стали другими — бытовыми, живыми. Они спорили из-за уборки, из-за времени за компьютером, из-за выбора фильма. Лиза могла надуться и хлопнуть дверью. Катя могла повысить голос. Но вечером они мирились за чаем. Лиза начала называть ее «тетя Катя» не формально, а с теплотой. Она стала показывать свои новые рисунки, советоваться, куда поступать после школы (оказалось, она мечтала об архитектуре). Катя ходила на родительские собрания, вступала в перепалки с учителями, помогала готовиться к экзаменам. Ее упорядоченная жизнь превратилась в хаос расписаний, творческого беспорядка и постоянного «тетя, а где…?».
Оля звонила все реже. Ее жизнь в соцсетях сияла гламуром. На фотографиях она была счастлива и беззаботна. Ни одного снимка с Лизой за последний год. Катя перестала звонить ей первой. Их разговоры стали короткими и натянутыми. Оля спрашивала про успехи в школе, Катя сухо отвечала. Обе избегали главного вопроса.
Прошел год. Потом полтора. Лиза перешла в десятый класс. Она уже не была той сгорбленной девочкой в черной худи. Она вытянулась, остригла волосы каре, носила яркие носки и говорила больше, иногда даже смеялась громко и заразительно. У нее появились друзья. Она приглашала их домой, и Катя, скрипя сердце, готовила на всех пиццу, терпя шум и беспорядок.
Однажды вечером, когда они вдвоем красили пасхальные яйца (абсолютно не традиция Кати, но Лиза захотела), Лиза сказала, не глядя на нее:
— Знаешь, я даже рада, что они не вернулись. Здесь… мне лучше.
Катя уронила яйцо в воду. Оно окрасилось в синий цвет.
— Лиза…
— Я серьезно. Ты меня видишь. Слышишь. Ты ругаешься, когда я носки по всей квартире разбрасываю, но потом сама же их собираешь и стираешь. Ты слушаешь мои бредни про аниме и даже пытаешься смотреть. Ты… ты здесь.
Катя вытерла руки и обняла ее.
— Я здесь, — просто сказала она.
Развязка наступила через два года после отъезда Оли. Она приехала неожиданно, без предупреждения. Явилась на порог с чемоданом, загорелая, в дорогих часах, от нее пахло дорогим парфюмом и самолетом.
Лиза была в школе. Катя впустила сестру, чувствуя, как все внутри сжалось в холодный ком.
— Кать! — Оля бросилась обнимать ее. — Боже, как я соскучилась! Где моя девочка?
— В школе. До шести. Ты почему не предупредила?
— Хотела сделать сюрприз! — Оля сияла, разглядывая квартиру. Ничего не изменилось, но все изменилось до неузнаваемости. На холодильнике висели магниты, привезенные Лизой с экскурсии. На книжной полке стояли ее скетчбуки. В воздухе витал запах ее духов — недорогих, сладковатых.
— Сюрприз, — без интонации повторила Катя. — Садись. Поговорим.
Разговор был тяжелым и безрадостным. Оля выложила план: она забирает Лизу. В Дубай. Наконец-то они воссоединятся! Там прекрасные международные школы, перспективы, солнце.
— Она уже почти взрослая, Оля, — сказала Катя, держа руки под столом, чтобы они не дрожали. — У нее здесь школа, друзья, планы на архитектурный. Через год выпуск. Ты хочешь вырвать ее с корнем сейчас?
— Катя, она моя дочь! — вспыхнула Оля. — Я скучаю по ней! Мы создали для нее прекрасные условия!
— За два года ты ни разу не приехала! Звонила раз в месяц! Ты знаешь, какой у нее рост? Какой размер ноги? Какую музыку она слушает? Кто ее лучший друг? Что она боится темноты до сих пор? Что она хочет стать архитектором, потому что любит создавать убежища?
Оля смотрела на нее с недоумением и обидой.
— Ты что, пытаешься меня заменить? — прошептала она.
— Нет, — честно ответила Катя. — Заменить мать нельзя. Но я стала ей семьей. Той, которая рядом. Ты хочешь забрать ее в мир, где ты снова будешь вечно занята, а она — одна среди чужих стен. Это эгоизм.
— Это моя дочь! — повторила Оля, и в ее глазах блеснули слезы гнева. — Ты украла ее!
В этот момент щелкнул замок. В прихожей послышался звук падающего рюкзака. Лиза замерла на пороге, увидев мать. Ее лицо не выразило ни радости, ни удивления. Оно стало каменным.
— Лиза! Дочка! — Оля бросилась к ней, но Лиза сделала шаг назад.
— Привет, мама.
— Собирай вещи, солнышко! Мы уезжаем! К папе! В Дубай!
Лиза посмотрела на Катю. Взгляд был вопросом. Катя едва заметно кивнула: решай сама.
— Я не поеду, — тихо, но четко сказала Лиза.
В квартире повисла гробовая тишина.
— Что? — не поняла Оля.
— Я не поеду, — повторила Лиза, и голос ее окреп. — Мой дом здесь. Моя жизнь здесь. Через год экзамены. Я остаюсь с тетей Катей.
Оля побледнела. Она смотрела то на дочь, то на сестру, как будто они были заговорщиками в страшном заговоре против нее.
— Ты… ты настроила ее против меня! — выкрикнула она, указывая на Катю.
— Никто меня не настраивал, — холодно сказала Лиза. — Ты сама все сделала. Ты уехала. Ты забывала звонить. Ты жила своей жизнью, где для меня не было места. А здесь — есть. Я остаюсь.
Оля простояла еще минуту, потом, рыдая, выбежала из квартиры. Хлопнула дверь.
Лиза дрожала. Катя подошла и обняла ее.
— Ты уверена? — спросила она. — Это твой выбор. Я поддержу любой.
— Я уверена, — сказала Лиза, прижимаясь к ней. — Это мой дом.
Оля улетела на следующий день. Они не провожали ее. Через неделю пришло официальное письмо от ее юриста. Оля не отказывалась от родительских прав, но давала согласие на временную опеку Кати над Лизой до ее совершеннолетия, с условием финансовой поддержки. Это была капитуляция, оформленная по всем правилам.
Прошло еще несколько лет. Лиза поступила в архитектурный институт в их городе. Она снимала квартиру с подругами, но каждые выходные приходила к Кате. Они ходили в кино, на выставки, спорили о современном искусстве и безвкусице в интерьерах. Катя по-прежнему жила одна, но ее одиночество больше не было тихим и упорядоченным. Оно было наполнено ожиданием звонка, смехом за столом, рисунками на холодильнике и чувством, что где-то в мире есть человек, для которого она — точка опоры.
Оля изредка присылала открытки. Поздравляла с праздниками. Связь была тонкой, как паутинка, но она не рвалась окончательно. Однажды, в день рождения Лизы, она прислала сообщение: «Поздравляю. Ты была права. Прости».
Лиза не ответила. Но показала сообщение Кате.
— Прощать не за что, — сказала Катя. — Она просто другая. И у нее своя жизнь. А у тебя — своя.
Лиза кивнула. Она выросла. Стала сильной. И в ее силе была частица той стойкости, которую она, сама того не зная, нашла в тихой, упорядоченной квартире своей тети, которая однажды открыла дверь и позволила чужой боли и одиночеству стать частью своей жизни, чтобы в итоге обрести нечто большее, чем покой. Она обрела семью. Не ту, что дается по крови, а ту, что строится изо дня в день, из молчаливого понимания, из ссор и примирений, из кружки молока у двери и решенной задачи по химии. Семью по выбору. Самую надежную из всех.
