— Аня, ты обязана. Он твой брат! — мать стояла в дверях моей квартиры, не разуваясь. Пальто расстегнуто, в глазах — красная паутина лопнувших сосудов.
Я медленно поставила чашку на стол. Кофе внутри качнулся, темная капля упала на белую скатерть.
— Нет, мама. Я не обязана.
— Как ты можешь?! — ее голос сорвался на визг. — У Егора почечная недостаточность! Врачи сказали, без пересадки он не протянет и года на диализе! Ты подходишь идеально! У вас одна кровь!
Я смотрела на неё. На лицо, искаженное отчаянием, на дрожащие руки. И ничего не чувствовала. Ни жалости, ни вины. Только свинцовую усталость.
— Я подхожу по группе крови и HLA-типированию, — ровно сказала я. — Но это не значит, что я лягу под нож хирурга.
— Под нож?! — мать схватилась за сердце. — Это рутинная операция! У тебя две почки! Одна — ему, и он будет жить! Жить, Аня! А ты... ты сидишь тут со своим кофе и торгуешься?
— Я не торгуюсь. Я отказываю.
— Эгоистка! — она шагнула ко мне, сжав кулаки. — Бессердечная, холодная дрянь! Я тебя тридцать два года растила, а ты брата спасти не хочешь!
— Растила? — я усмехнулась. — Ты Егора растила, мама. А меня ты просто терпела. Как бесплатное приложение.
Она замерла, хватая ртом воздух.
— У меня сердце... — простонала она, сползая по стенке. Старый, проверенный прием.
Я встала, налила воды из графина.
— Пей. И уходи.
Мне было шесть, когда родился Егор.
Я помню тот день. Отец привез меня из сада и сказал: «У тебя теперь есть братик».
Егор был долгожданным. Вымоленным. После трех выкидышей мама дышать на него боялась. Родился мальчик — наследник, принц.
С того дня я стала невидимкой.
— Аня, тише, Егор спит.
— Аня, не мешай, у Егора колики.
— Аня, ты уже большая, сама разогрей суп.
В семь лет я научилась сама заплетать косы. В восемь — варить пельмени. В девять — гладить школьную форму.
Егора отдали на хоккей — «спорт укрепит здоровье». Экипировка стоила как крыло самолета.
Я просила танцы. Бесплатный кружок в ДК.
— Аня, ну какие танцы? — вздыхала мама. — Мне некогда тебя возить. У Егора тренировки.
В тринадцать я выиграла городскую олимпиаду по химии. Прибежала домой с грамотой, счастливая.
Мама мельком глянула:
— Молодец, повесь в своей комнате.
И тут же повернулась к отцу:
— Сереж, Егору нужны новые коньки, нога выросла.
В семнадцать я поступила в мед на бюджет. Сама. Родители пришли на выпускной на пять минут — сфотографироваться для приличия. И уехали — Егора надо было везти на сборы.
Я стояла с чужим букетом (подруга отдала лишний) и дала себе слово: больше я не буду ждать их любви.
Я стала хирургом. Работала сутками, брала дежурства, копила на ипотеку. Купила свою однушку в тридцать лет.
Егор к тому времени бросил институт, работу менял раз в полгода («начальник дурак», «платят мало»). Жил с родителями. В двадцать восемь лет мама все еще готовила ему завтраки.
А потом — звонок.
— Аня, у Егора почки отказали.
Я приехала в больницу. Поговорила с врачами. Ситуация была критическая. Очередь на трупную почку — 3-5 лет. Егор столько не проживет на диализе — организм слабый. Нужен родственный донор.
— Проверься, — сказала мама. Не попросила. Приказала.
Я проверилась. Полная совместимость.
И тогда начался ад.
— Анечка, солнышко, ты его спасешь!
— Аня, когда операция?
Я взяла паузу. Пошла к коллегам-трансплантологам. Они объяснили риски.
Для здорового человека донорство — это не просто «отдал и забыл». Это риск осложнений. Это пожизненная диета. Это запрет на тяжелые нагрузки. И главное — если с моей оставшейся почкой что-то случится, запасной у меня не будет.
А еще — реабилитация полгода. Я потеряю работу, практику, доход. Ипотеку платить будет нечем.
— Кто меня будет содержать эти полгода? — спросила я маму.
— Мы поможем! — горячо заверила она. — Пенсия у нас есть.
Пенсия. На которую они втроем с Егором едва сводят концы с концами.
Я сказала «нет».
Родственники оборвали телефон. Тетки, которых я видела раз в год, звонили и стыдили.
— Иуда!
— Брат умирает, а она работу жалеет!
Я сменила номер.
Егору повезло. Невероятно повезло. Через два месяца нашелся донор — молодой парень, погибший в ДТП. Почка подошла.
Мама позвонила мне на рабочий (новый мобильный я ей не дала).
— Сделали. Живой. Обошлись без твоей милости.
И бросила трубку.
Прошло три года.
Я вышла замуж за анестезиолога из нашего отделения. Мы ждем ребенка.
Родители о моей беременности не знают. Мы не общаемся.
Недавно я встретила маму в супермаркете. Она постарела, сгорбилась. В тележке — самые дешевые макароны и хлеб.
— Здравствуй, Аня.
— Здравствуй.
— Как ты?
— Хорошо.
Помолчали.
— Егор так и не работает, — вдруг пожаловалась она. — Инвалидность ему дали, но пенсия копеечная. Таблетки дорогие нужны, иммуносупрессоры. Тяжело нам.
Она смотрела на меня выжидающе. Ждала, что я достану кошелек. Или предложу помощь.
Я посмотрела на её руки — те самые, которые гладили Егора по голове, когда я плакала одна в своей комнате.
— Сочувствую, — сказала я.
И пошла к кассе.
Я не жестокая. Я просто выучила урок, который они мне преподавали тридцать лет: каждый сам за себя.
У меня теперь своя семья. И мои ресурсы — почки, деньги, любовь — принадлежат только ей.
А как вы считаете, обязана ли сестра жертвовать органом ради брата? Или «мое тело — мое дело»?