Ильгиз Юлаев и Лена Иванова, студенты сельскохозяйственного института, жили рядом, в большом интернациональном селе Завидово. Ездили на побывку домой всегда вместе. И на этот раз Лена, встретив его в библиотеке, чмокнула при всех в щеку, как односельчанина, и ласково подлизалась:
— Ильгизчик, миленький мой, я соскучилась по родителям. Понимаешь, надо... Поехали, а?
— Поехали, если надо. У меня деньги кончились, а разгружать вагоны некогда — сессию завалю.
Странная у них была дружба... Он опекал ее в дороге, отшивал от нее назойливых приставал в электричке, носил, как вьючная лошадь, рюкзаки, приходил на свидания, если она приглашала, исполнял, как верный рыцарь, все ее прихоти — но только в пути, только дома...
В институте же она была окружена другими поклонниками, а он нехотя провожал других девушек...
* * *
Станция Глуховка встретила их морозной метелью. Они спустились со ступенек теплого вагона, торопливо осмотрели площадку вокруг вокзала, но ни попутчиков, ни подвод не было. Машины же, как правило, в пургу не ходили.
— Двинем? — с надеждой спросила Лена.
— Конечно! — уверенно, как всегда, ответил он.
За четыре года учебы их всякая погода встречала, но они ни разу не повернули обратно, всегда благополучно добирались до дома. Они прошли освещенную станцию, длинную темную улицу и скоро оказались в чистом поле. Ветер волком выл в проводах и кидал в лицо снежную пыль целыми охапками. Сплошная поземка тут же заметала их следы. Но высоко поднятая дорога все-таки не заносилась полностью. Она служила хорошим ориентиром.
Ильгиз, талантливый студент и способный грузчик, старательный крестьянский сын и спортсмен-разрядник по лыжным гонкам, осилит любую дорогу, а вот она была слабенькой. Он хорошо знал ее возможности.
«Может быть, вернуться? Переждать стихию в вокзале? Уехать с ночным поездом назад?» — колебался он. Но нет, она упорно шла за ним... И ему, в общем-то здравому парню, на этот раз изменило благоразумие. Всему виной ложное самолюбие, боязнь оказаться слабым перед любимым человеком.
—————————
* Редакция сочла необходимым дать текст в авторской редакции.
* * *
Высокая насыпь кончилась, и дорога сразу пропала в снежном вихре. Он теперь ориентировался по телеграфным столбам, по неумолчному вою невидимых проводов, по лесополосе, которая их сопровождала с правой стороны. Но вот телеграфные столбы ушли в сторону, лесополоса кончилась, и они остались наедине со снежным ураганом.
* * *
Он метнулся в одну сторону, шарахнулся в другую, но твердый след под валенками исчез. Он разгребал нанос все глубже, но в глубине ощущалась гибельная зыбкость...
— Лена, я потерял дорогу! — честно признался он.
— Давно? — еле живая от холода, испугалась она.
— Сейчас... был твердый след, и нет его...
— Ильгиз, я давно уже заплуталась в снежной пелене... Ты на меня не надейся... Ты сам посмотри получше... Я на тебя рассчитываю... Может быть, в низине ее замело, а дальше она есть? Надо идти, мой хороший... Я вытерплю... Я вытерплю...
— Ветер дул нам в лицо с левой стороны, так и продолжим. Не отставай, а то потеряем друг друга!
— Может быть, вернуться?
— Поздно возвращаться... Мы сейчас ближе к дому, чем к станции...
* * *
Они шли дальше. Местами пашня стала голой, а в низинах они тонули до пояса в рыхлых сугробах. Он утаптывал свой след, чтобы она могла пройти за ним.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он ее, остановившись.
— Все было бы ладно, да у меня закоченели пальцы... Я же в перчатках...
— Ты не взяла пуховые рукавички?
— Думала, будет тепло, как днем...
Он потер ее щеки — щеки горячие, потому что и голова, и лицо закутаны пуховой шалью. Он ощупал ее руки: ладошки заледенели. Он проверил валенки — в них снег, потрогал ее коленки — гамаши мокрые.
— Держись за меня! — зашумел он, пересиливая жуткий стон вьюги и снимая с ее ног валенки, и вытряхивая оттуда снег и лед. — Надень мои варежки! Руки отойдут, а ноги я сейчас разотру.
Он тер ее коленки, он тер выше коленок...
— Ильгиз, не надо там... Коленки зашлись... Пошли, все равно меня не согреешь...
* * *
Он предполагал, что вот-вот они достигнут знакомой дубравы, а там до Завидова каких-то три километра. Он с жадностью вглядывался в мутную круговерть, но впереди ничего не просматривалось. Где они находятся? Куда идти? Ветер то и дело менял направление.
Она же думала только об одном: нельзя отставать от него, надо идти вперед. Если руки в его двойных варежках у нее стали отходить, то коленки и икры совсем застыли. Морозный ветер пронизывал ее в короткой шубке до костей...
Ильгиз несколько увлекся, разглядывая белесое пространство. Оглянулся назад — нет ее... Вернулся по своим следам, которые были почти сровнены поземкой, и чуть не наступил на нее... Она лежала на снегу и громко стонала.
— Ты почему отстала? Так можем потерять друг друга!
— Ильгиз, оставь меня! Зачем обоим погибать? Один дойдешь, а со мною замерзнешь... Это я сманила тебя в такую погоду... Я не могу дальше идти... Оставь меня!
— Ты за кого меня принимаешь? За такие слова я тебя так отхожу, что бегом побежишь! Если нет сил идти, то надо ползти, но двигаться к дому, а не нюни распускать! Ты думаешь, лыжники не устают на длинных трассах? Еще как устают, но все равно идут...
Он со злостью поднял ее из снега и поставил на ноги. Пощупал руки — руки теплые. Проверил ноги — ноги у нее ничего не чувствовали. Начал снова растирать их — хватал везде, но она не протестовала... Ей было все равно. Она уже не понимала ни девичьей гордости, ни стыда... Она бросила сопротивляться надвигающейся смерти...
— Это я виноват, что загнал тебя! Прости, милая! Но надо двигаться. Иначе конец! Занесет нас снегом, до весны нас даже не найдут! Наши тела растащат полевые звери... Мне почудилась дубрава, а там тихо! Можно разжечь костер... Оттуда я найду дорогу...
* * *
Ильгиз не отпускал ее от себя ни на шаг, приноравливаясь к ее неровной ходьбе. Часто останавливались, чтобы перевести дух. Пока она отдыхала, он растирал ее ноги и говорил:
— Мы где-то рядом! Вроде мелькнул тусклый огонек... Или померещилось... Не успел рассмотреть — снег залепил глаза. Огонек показался правее — ты туда поглядывай! Только бы стих порыв ветра на одно мгновенье... Неужели тут деревня? Но какая? Ничего не понимаю!
— Мне послышались собачий лай и вроде песня... Башкирская... — пролепетала она тихо, потому что у нее совсем не осталось сил.
— Откуда песня? С какой стороны? Ты бредишь? Почему я ничего не слышу? И почему башкирская? Казанка в другой стороне находится!
— Может быть, и брежу... Может быть, и показалось... Я не знаю...
— Жаль, что не разобрала, с какой стороны... Давай еще немного послушаем...
Но нет, больше они не услышали ни собачьего, ни людского голоса... Только неистовый вой ветра и целые клубы снежной вьюги в лицо. Он вел теперь ее направо, туда, где ему померещился огонек. Она спотыкалась, падала в снег, но он поднимал ее. Ему было жарко, но совсем закоченели голые руки. Но он еще цепко держался за ее шубку. Она ничего не говорила, она только тихо стонала...
* * *
Ни зги не видно, но он тоже расслышал собачий лай. Откуда? Ничего нельзя понять. Ведьма-вьюга кружилась вокруг и заманивала их все дальше от дома. Он, конечно, мог еще терпеть, но она без движенья совсем замерзала. Еще одна беда случилась — его пальцы перестали слушаться. Он их совсем заморозил. Он пробовал руки растирать снегом, но не ощутил ни холода, ни боли. Он сумел выдернуть ремень из брюк, оставив их на пуговицах. Обхватил ее вокруг талии, концы ремня зажал зубами и поволок ее по сугробам на спине. Он шел по полшага вперед, радуясь своему открытию.
— Оставь меня, зачем погибать обоим? — просила она его слабым голосом. — Возьми хотя бы свои варежки... Меня все равно не спасешь...
— Мы скоро дойдем! Ты слышишь собачий лай?
— Я слышу как во сне... Все как во сне. Я ничего не чувствую, даже холода... Родной мой, это конец... Прощай! Прости меня за все...
— Потерпи еще немного! Деревня рядом, тепло близко, а руки тебе самой пригодятся... Как жить такой красавице без рук?
* * *
Он наткнулся на забор и повалился вместе с ней в рыхлый свежий нанос. Он сам еле выбрался из снега, а ее поднимал и зубами, и руками, и ногами. Дом явственно просматривался, потому что за высокими осокорями стало тише. На улице раздавались радостные звуки гармони. Забилась на цепи собака, почуявшая их. Он доволок ее до освещенной веранды и постучал локтями в дверь, но она открылась от его тяжести. Он ввалился с ней в теплую уютную избу и положил ее на широкую деревянную скамейку, стоявшую около побеленной печки. За праздничным столом пировала веселая свадьба, а к Ильгизу подошла хозяйка дома, полная пожилая женщина в белом платке на голове, в серой вязаной кофте и ситцевом в горошину переднике, с добрыми доверчивыми глазами.
— Проходи, джигит, за стол и раздели с нами радость, если она не может, — искренне пригласила она Ильгиза по-башкирски.
— Иней! Спаси ее, она умирает!
— Что с ней? — удивленно спросила она.
— Мы шли с поезда и заблудились... У нее обморожены ноги, а у меня — пальцы, — отвечал Ильгиз наполовину по-русски, наполовину по-башкирски.
— Ой, алла! Ой, алла! — запричитала хозяйка дома. Она подбежала к свадебному столу, схватила недопитую бутылку у припозднившихся гостей, облила водкой махровое полотенце, которое на ходу сдернула с крашеной кухонной перегородки, и велела подбежавшему зятю — жениху и своей дочери — невесте раздеть гостью. Жених, высокий молодой человек с курчавыми волосами и огненными глазами, ловко стащил с Лены валенки, которые были полны снегом, варежки и шубку, а дочь распеленала пуховую шаль, сняла юбку и свитер, сдернула прилипшие к телу гамаши и шелковую комбинацию...
Хозяйка начала растирать тело полотенцем. Коленки и икры были покрыты инеем, сердце билось с перебоями...
— Ничего, ничего, отойдет! — утешала она Ильгиза.
Тут и остальные начали подходить, чтобы поглазеть на хороший спектакль с голой девушкой на сцене, и все расспрашивали Ильгиза, что же случилось с ними. Ильгиз не мог говорить, он постучал негнущимися пальцами по крашеной перегородке — раздался хрусткий звук твердых костяшек...
— Ой, алла! — снова взмолилась хозяйка и, отдав полотенце дочери и прогнав всех любопытных мужчин подальше от скамейки, сама потащила Ильгиза на кухню, где, взяв его руки, окунула их в ведро с водой.
Когда у Ильгиза начали отходить пальцы, он закусил губу от невыносимой боли и хотел вытащить из воды руки, но она твердо держала их и ласково приговаривала по-своему:
— Потерпи, сынок! Пройдет... Еще на свадьбу меня пригласишь. Еще платок кашемировый подаришь. Еще и в гости придешь...
* * *
Лена очнулась на горячей просторной печке, укрытая шерстистым тулупом, вся разомлевшая и полыхающая от жара. Она слышала громкий разговор на башкирском языке вперемежку с крепкими русскими словами:
— Отошли твои пальцы! Были как сосульки, а теперь задвигались! Поболят, ясное дело, и холода года два будут бояться, но руки у тебя остались свои... А девка на краю была. Шалопай, такую красоту чуть на тот свет не отправил! Жениться не успел, тронуть, наверное, не успел... Пей, в рубашке родился!
— Ильгиз, подойди ко мне! — попросила Лена тихим голосом.
— Иди! Зазноба кличет! Оклемалась, значит...
Ильгиз взобрался к ней на печку и, сев рядом, заявил беспечно:
— А я гуляю на свадьбе! Тебя проверил — дышишь ровно, тело горит, на щеках румянец... Ну и обрадовался...
Она взяла его кисти в свои горячие ладошки и стала целовать каждый палец по отдельности...
— Болят? — с тревогой спросила она.
— Побаливают, но терпимо. А ты как чувствуешь?
— Хорошо, словно не замерзала совсем.
— Я рад, что все благополучно у нас обошлось...
— Меня следовало оставить в снегу! Я ничтожная тварь, а ты, зная это, сохраняешь мне жизнь!
— Перестань!
— Нет, я все открою тебе! Я пренебрегала тобой потому, что считала тебя слишком обыденным, бесхитростным, самоотверженным... И в то же время я ревниво следила за каждым твоим шагом: как ты провожаешь других девчат — насмешливо, спокойно, без нежностей... Собака на сене — вот кто я!
— Все вы такие «собаки»!..
— Почему же ты не дал мне хорошую трепку? Почему всегда заступался за меня? Почему поехал со мной, хотя у тебя на носу экзамен по сопромату?
— Мою трепку ты бы поняла по-другому и сделала бы мне во вред. Да и стоило ли бесноваться из-за того, что девушка не любит? Не любит — значит, не интересен, и пенять надо на себя... Почему заступался? Ну, кто тебе поможет, если не я? Товарищеский долг — сильный помогает слабому.
— Ты все врешь, милый! Не хочешь сказать, что любишь? Забыл, как клялся, что обожаешь меня?
— То было давно и неправда! Я тебя разыгрывал. Учился на тебе объясняться в любви другим девушкам. Ты здорово помогла мне... Спасибо.
— Ты никого никогда не любил, кроме меня. Я знаю...
— Пусть будет так, если это для тебя важно.
— Ты любишь меня по-прежнему: страстно и верно, но научился скрывать свои чувства. Так ведь?
— Конечно так! Ты все великолепно знаешь.
— Я с тобой говорю серьезно. Никогда так ответственно не говорила, поэтому и ты не своди наш разговор на шуточки.
— Я серьезен, как моя матушка, которая тебя любит.
— Кстати вспомнил и про мать. Завтра ты с ней придешь меня сватать... Слышал: сватать!
— Я не сдал еще сопромат, поэтому не могу жениться так скоропалительно.
— Ничего, женишься, и сопромат сдашь, как миленький! Я даю согласие на твое прежнее предложение...
— Ты нездорова? Дай-ка, я пощупаю у тебя лоб! И вправду жар. Горишь вся, бредить начинаешь... Сказывается путешествие...
— Горю потому, что кирпичи горячие.
— В дороге ты всегда со мною ласкова и предупредительна!
— Сам виноват! Отдавал меня другим так легко, что даже обидно... Да ты не любишь меня вовсе! Если хочешь знать, все мои поклонники вместе не стоят тебя одного, но ты всегда такой сдержанный, всегда такой суровый... Сказать, что любишь — не хочешь, а жизнь свою ради меня отдать готов...
— Жизнь за тебя отдам, но болтать не буду!
— Ну что ты за человек? Неужели трудно сказать: «Люблю! Буду вечно любить!» Нам же это нравится, нам ведь это льстит... Понимать надо, дуралей! Другие с такой легкостью разбрасываются этими словами, словно грязные семечки грызут... А ты, а ты...
Лена зарыдала навзрыд. У нее началась истерика от нервного потрясения.
— Как ты мог со своей силой позволить этим чистеньким развращенным мальчикам провожать меня, затягивать в непристойный омут? Я пыталась возбудить в тебе ревность, но ты спокойно взирал на то, как меня завлекали волосатые ничтожества! Как мог ты все это позволить? Как, если действительно любил меня? Ну, что молчишь? Сказать нечего?
— Нечего. Все так неожиданно, даже не верится. Я всегда хотел, чтобы лучше было тебе. О себе я не думал...
— Ты так легко и жену отдашь? Да?
— Жену не отдам, а девушка вольна сама себе выбирать друга. Сама! Эти длинноволосые тебе нравились. Их манера, рок-музыка, развлечения — все тебе нравилось! Что я мог поделать со своей силой, если ты преклонялась перед ними?
— Но ты мог хоть попытаться отбить меня, отдубасить как следует ненавистного?
— Кого прикажешь? Завтра разделаю!
— Ну, этого, с прыщами...
— Разонравился? Но ведь у его отца и должность, и квартира, наверное, уже вам обещана?
— Обещана... Но я поеду с тобой в самую дикую башкирскую глухомань. Вместе будем работать, растить детей, любить друг друга... Я тебе рожу трех сыновей! Я хочу, чтобы они походили на тебя! Такие будут славные башкирята...
— Но ведь мне и дочка потребуется, на тебя похожая!
— Нет, нет! Ненавижу это отродье! Ни за что на свете!
— А если я очень сильно попрошу?
— А если попросишь, то рожу и дочку, но только для тебя... И я никогда не изменю тебе даже в мыслях, даже в безумных мечтах. Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Ни за какие золоченые блага! Клянусь! Клянусь тебе! Клянусь своей жизнью...
Автор: Виктор Ильясов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.