Лев Толстой столкнулся с проблемой двадцать первого века. Или вернее, сегодняшние учителя оказались перед тем же невидимым барьером, который пытался преодолеть Лев Толстой в своей Яснополянской школе: ДЕТИ НЕ ЛЮБЯТ ЧИТАТЬ!
Это казалось невероятным: нормальные любознательные дети, которым барин открывает необъятный мир. Казалось - запомнят буквы, научатся складывать их в слова - и схватятся за книги. Роль учителя будет в том, чтобы подсказать и направить, двигаясь от простого к сложному. Но нет...
Понял, что "научить читать" - это не один процесс, а по меньшей мере три. Одолеть технику - это только начало. Затем придётся научиться понимать прочитанное, то есть ПЕРЕСКАЗАТЬ. И наконец, научиться находить в чтении удовольствие, интерес. А вот это дано не каждому взрослому.
Буквы запомнили, складывать в слова научились кто скорее, кто чуть позже, но месяца через три уже читали все, а значит, слабоумие исключаем. (В скобках заметим, что сегодня по программе на этот начальный этап полагается четыре месяца, а фактически, хорошо, если весь класс "зачитает" к концу года).
Однако учителю казалось, что это скучно, и стараясь сделать уроки интересными, он начал читать детям вслух. Конечно же, Пушкина: по всеобщему убеждению людей образованных, нет автора, более универсального. Для всех. Дети вежливо слушали, но интересно им не было! Может, "Гробовщик" - это сложно, может, попробовать сказки? Нет... Нечего и просить пересказать своими словами - не находят они никаких "своих слов". Попробовал читать Гоголя - "Ночь перед рождеством", как будто, слушали, но когда прервал "на самом интересном месте", никто не попросил продолжения!
А если просто пересказывать книги, упрощая язык? Вот "Робинзон" - он уж точно "для всех". Начало заинтересовало, даже обсудили, как устроиться на житьё в одиночку, но скоро заскучали. Кое-как пересказывали отрывки, но всего сюжета не уловил никто.
Необъяснимо! Ведь эти же дети знали бесчисленное множество песен, прибауток, поговорок, народных сказок, а иные - и церковных распевов. "Низовая" литература настолько отличается от "настоящей"? Чего же тогда стоят все претензии писателей на "народность"? "Я годами бился над передачею ученикам поэтических красот Пушкина... то же самое делает бесчисленное количество учителей". Не лучше ли присмотреться, какие именно книги имеют успех в народе? Присмотреться без высокомерия, и подумать: надо ли учиться языку "крестьянским ребятам у нас - или нам у крестьянских ребят"?
Нет "переходной" литературы, вот что! Никакой постепенности между народной песней - и романтической поэмой. Выходом может стать только создание детской литературы. Конечно, для Льва Николаевича не было секретом то, что книги для детей у нас написаны, но - мало, очень мало. И главное - "в народ" они не уходят. Все эти "Детское чтение для сердца и разума" - для тонкого образованного слоя.
Но есть и ещё одна причина "глухоты" ребёнка к литературе: дети не видят никакого "пересечения" жизни книжной - и жизни настоящей. Казалось бы, расширение кругозора, возможность познакомиться с другими временами, странами, людьми? А... ЗАЧЕМ? Зачем, если всё равно нам господскими проблемами не жить - господами не станем? Конечно, никто этого вслух не произносил, но Лев Николаевич это почувствовал, когда ему удалось наладить "обратную связь", научить детей писать сочинения.
Выручил сборник пословиц. Выбирали пословицу, например "Ложкой кормит - а стеблем глаз колет". О ком это? Знаете таких людей или такие случаи? Увлеклись все, начали вспоминать, подсказывать, выстраивать сюжет, придумывать персонажей. Федька взялся редактировать: отсекать всё лишнее, и ребята убедились, что краткость лучше многословия, надо только найти меткое слово, выразительную деталь. Рассказ получился коллективным, и очень интересным. Оказывается, писать может каждый?!
Трое не смогли уйти из школы, пока Лев Николаевич не записал рассказ и не пообещал напечатать. Об этом вечере в школе Толстой рассказал очень подробно: на его глазах дети, буквально, раскрылись! А Федька оказался настоящим талантом. "... Он долго был в волнении и не мог заснуть, и я не могу передать того чувства волнения, радости, страха и почти раскаяния, которые я испытывал в продолжение этого вечера. Я чувствовал, что с этого дня для него раскрылся новый мир наслаждений и страданий,— мир искусства". Он дописывал, дополнял повесть в течение нескольких вечеров, и недочёты если и были, то не больше, чем у "настоящего" писателя.
Учитель должен почувствовать прилив счастья? А Толстой почувствовал себя едва ли не виноватым - он пробудил то, что не сможет получить развития: "искусство вызывало новые требования, целый мир желаний, несоответственный среде, в которой жили ученики. ... мне казалось, что я развратил чистую, первобытную душу крестьянского ребенка. Я смутно чувствовал в себе раскаяние в каком-то святотатстве."
Опасения Толстого были не напрасны: известно, что Филиппок из его рассказа совершенно реален.
Бойкий мальчуган научился читать, но так и не понял - зачем, если грамота не может изменить ничего в его жизни? Спился, едва повзрослел...
Но мы ведь живём в другой реальности, без сословных рамок, с относительной свободой выбора собственного будущего? С относительной.
Может, именно здесь разгадка феномена "самой читающей страны"? Оба условия Льва Толстого оказались выполнены: детская литература создана, и не просто создана, а стала обязательной для каждого. И "стать барином", воспользовавшись социальными лифтами, очень даже можно.
Так каким же злым роком мы осуждены на вечное "шаг вперёд - два шага назад"?
Почему Пушкин снова стал непонятен и непостижим настолько, что анекдот, известный каждому, про "бразды пушистые" - на самом деле не анекдот, а подлинное происшествие?