Глава 1. Два соседа
В дачном кооперативе «Малиновка» жили два гуся-соседа, похожих друг на друга меньше, чем грабли на облако.
Федот был гусем кряжистым, приземистым, словно вросшим в землю. Его сероватые перья вечно топорщились в разные стороны, а крепкий, исцарапанный клюв всегда был чем-то занят: то он тащил дощечку, то ковырял землю. Федот был воплощением суровой практичности, и его участок напоминал склад стратегического назначения.
Его соседом, по великой иронии судьбы, был Иннокентий. Высокий, тощий гусь с неестественно длинной и изящной шеей, которую он держал так, будто на голове у него покоилась хрустальная ваза. Его белоснежные перья были всегда идеально приглажены, а на шее красовался элегантный бант из колоска полевицы — предмет его особой гордости.
Иннокентий был эстетом, и его участок представлял собой образец ландшафтного искусства: идеально ровный коврик мха и дорожка из тщательно подобранных белых камушков. Он презирал хаос Федота и каждое утро начинал с того, что брезгливо отворачивался от соседского участка.
Мир между ними, хрупкий как крыло бабочки, рухнул в одно солнечное утро. А виной всему был подсолнух.
Этот гигант, посаженный деловитым Федотом у самой границы, всё лето тянулся к солнцу. И вот, когда его огромная, тяжёлая шляпа налилась отборными семечками, она не выдержала собственного веса и… бесцеремонно перевесилась через заборчик, нависнув прямо над безупречным участком Иннокентия.
Иннокентий вышел на утренний променад, поправил свой бант и замер. Его мир был нарушен. Прямо над его святилищем гармонии нависала чужеродная голова подсолнуха.
Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить трепещущее сердце утонченной натуры, и направился к соседу. Изначально он хотел лишь потребовать убрать это эстетическое недоразумение.
— Федот, любезный мой! — начал он издалека, стараясь придать голосу бархатные нотки. — Не кажется ли вам, что в нашем общем пространстве возник некий… диссонанс?
Федот, который в этот момент пытался приладить старую лейку в качестве скворечника, даже не обернулся.
— Чего тебе, Кеша? Опять мои гвозди тебе фэншуй портят?
— Дело не в гвоздях, а в флористической экспансии! — патетично произнёс Иннокентий. — Ваше агрокультурное предприятие вторглось на мою суверенную территорию! Прошу вас немедленно это устранить!
Только тут Федот обернулся и проследил за его указующим крылом. Он увидел свой подсолнух, и его лицо расплылось в самой довольной из всех возможных улыбок.
— О-хо-хо! Созрел, родимый! — он цокнул клювом от удовольствия. — Ты погляди, какая шляпа! Да тут семечек... Ух! Мне ж на всю зиму хватит! Представляешь, Кеша? За окном слякоть, ветер, а я сижу в тепле, лапы в тазу с горячей водой держу, и семечки щёлкаю... Одну за одной. Хрусть... хрусть... лепота! А ты можешь дальше свои камушки полировать.
И в этот самый момент в голове у Иннокентия что-то щёлкнуло.
Картина, нарисованная Федотом, оказалась на удивление… притягательной. Этот сочный, победный хруст в тёплом углу. И унылое, хоть и безупречное, одиночество в своём жилище. Нет. Гармония не должна быть голодной. И уж тем более, она не должна уступать место такому… такому вульгарному торжеству.
Он откашлялся, поправил бант и принял задумчивый вид. Федот уже готовился к новой волне возмущения, но Иннокентий вдруг сменил тон на примирительный.
— Знаете ли, Федот… я вас выслушал и, пожалуй, вынужден признать… — он сделал многозначительную паузу, — что в этом вашем… аграрном колоссе, есть своя, дикая, первобытная прелесть. Да. Он нарушает мои идеальные линии, но, возможно, именно в этом и заключается его сермяжная правда.
Федот недоверчиво захлопал глазами. Такого он от соседа не ожидал.
— Так что… я, пожалуй, не буду настаивать на его немедленной ликвидации, — великодушно заключил Иннокентий, делая вид, что уступает. — Пусть остаётся. Радуйте свой взор. Пойду я, пожалуй… Ах да!
Он остановился, словно вспомнил о какой-то мелочи.
— Чуть не забыл упомянуть один крошечный юридический нюанс. Формальность, не более. Поскольку плодоносная его часть, так сказать, голова, физически расположена над моей территорией, то урожай с неё, увы, принадлежит мне. Закон есть закон. Так что вы уж не обессудьте, семечками придётся пожертвовать во имя правопорядка. Всего доброго!
Иннокентий уже было элегантно развернулся, чтобы удалиться с чувством исполненного долга, но тут до Федота дошёл весь масштаб происходящего. Он побагровел так, что стал похож на перезрелую свеклу.
— Постой-ка, теоретик! — взревел он, очнувшись от ступора. — Ты чего удумал?! Какие ещё твои семечки?!
Иннокентий медленно обернулся, глядя на соседа с лёгким укором, как на неразумного ребёнка.
— Я хочу сказать, — с достоинством произнёс он, — что данный объект теперь находится под моей юрисдикцией. И я, как владелец участка, имею полное право на все его… компоненты. Они послужат прекрасным дополнением к моей композиции.
— Какой ещё композиции?! — Федот ткнул крылом в землю под своими ногами. — Корень где? У меня! Поливал кто? Я! Значит, и семечки мои! А ты, Кеша, давай, не выдумывай! Умный больно!
— Это не выдумки, а верховенство права! — невозмутимо парировал Иннокентий, снова поправляя свой безупречный бант. — Ваша корневая система, мой дорогой сосед, не даёт вам права на урожай, находящийся в чужом воздушном пространстве. Дискуссия окончена.
И оставив Федота кипеть от бессильной ярости, Иннокентий удалился на свой участок, полный праведного самодовольства.
Глава 2. Ночная операция
Федот не мог уснуть. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал, как в животе урчит обида. План созрел к полуночи, когда луна выкатилась из-за туч, круглая и жёлтая, как та самая шляпа подсолнуха.
«А что такого? — рассуждал он, натирая старые садовые ножницы рукавом. — Стебель-то мой. На моей земле стоит. Имею право хозяйственные работы проводить. А что ночью — так это моё личное дело. Может, у меня бессонница».
Он выскользнул из домика и двинулся к границе участков. Трава была мокрой от росы, луна услужливо освещала путь. Подсолнух маячил впереди, его шляпа по-прежнему нависала над владениями соседа.
Федот подкрался к стеблю, примерился ножницами и уже начал смыкать лезвия, когда из темноты раздался голос:
— А я вас ждал, голубчик.
Федот подпрыгнул так, что чуть не выронил ножницы. Из-за куста бузины выступил Иннокентий. Он был закутан в лопух для маскировки, отчего напоминал не то привидение, не то неудачный голубец. Но глаза его торжествующе сверкали в лунном свете.
— Попытка порчи чужого имущества! — провозгласил он. — Я зафиксировал!
— Какого ещё чужого?! Это мой подсолнух! Я его сажал, я его поливал!
— Был ваш — стал достоянием моего воздушного пространства! — Иннокентий картинно расправил лопух, словно это была судейская мантия. — И если вы, милейший, вздумаете заниматься самоуправством, я буду вынужден обратиться к закону.
— К какому ещё закону? — Федот сжал ножницы так, что побелели перья на крыльях.
— К самому что ни на есть настоящему. Суд, свидетели, всё как положено. — Иннокентий разгладил свой измятый бант и добавил ледяным тоном: — Аркадий Павлович рассудит, кто из нас прав. И поверьте, голубчик, закон будет на моей стороне.
Федот открыл клюв, закрыл, снова открыл. Ножницы в его крыльях дрожали от бессильной ярости.
— Ну и ладно! — выплюнул он наконец. — Суд так суд! Посмотрим, что твой закон скажет, когда все услышат, как ты чужое захапать решил!
Он развернулся и потопал к своему домику, бормоча под нос что-то про «хитровыкрученных» и «на чужом горбу в рай».
Иннокентий проводил его торжествующим взглядом, сбросил лопух и удалился к себе с видом победителя.
Глава 3. Суд
Утром весть о предстоящем суде облетела «Малиновку» быстрее, чем роса успела высохнуть. К полудню у старой бочки старого жаба Аркадия Павловича собралась почти вся живность кооператива.
Сам жаб восседал на перевёрнутом цветочном горшке, который по такому случаю исполнял роль судейского кресла. Вид у него был утомлённый — он предпочитал медитацию склокам, но долг есть долг.
— Слушается дело о подсолнухе, — провозгласил он густым басом. — Истец — Иннокентий. Ответчик — Федот. Адвокаты сторон — прошу представиться.
Трясогузка Тяпа вспорхнула на камушек рядом с Иннокентием:
— Я защищаю этого! Который красивый!
Её подруга Ляпа приземлилась возле Федота:
— А я этого! Который правый!
— Почему сразу правый? — возмутился Иннокентий. — Суд ещё не начался!
— Тишина! — Аркадий Павлович стукнул лапой по горшку. — Слово адвокату истца.
Тяпа приосанилась, распушила пёрышки и затараторила:
— Значит, так! Мой клиент — очень приличный гусь! У него бант! И камушки белые! А подсолнух висит над его территорией, а это значит, что... что... — она запнулась, — ...что юрис... юрик... юрисдукция!
— Юрисдикция, — поправил Аркадий Павлович.
— Вот! Она самая! И поэтому всё его! — Тяпа победно взмахнула крылом и чуть не свалилась с камня.
Аркадий Павлович потёр лоб лапой:
— Истец, может, вы сами изложите суть претензии?
Иннокентий выступил вперёд, поправил бант и откашлялся:
— Благодарю, ваша честь. Факты таковы: плодоносная часть подсолнуха, а именно его шляпа с семенами, находится непосредственно над моим участком. Я не просил её туда помещать, я не давал на это согласия. Тем не менее, она там находится. И поскольку это моё воздушное пространство, я имею полное право распоряжаться тем, что в нём находится.
— Теперь слово адвокату ответчика, — кивнул жаб.
Ляпа набрала воздуха в грудь:
— Мой клиент! Он сажал! Поливал! Была ещё тля — он её тоже! В смысле, прогонял! И вообще — это труд! А труд — это... это когда трудишься! И поэтому подсолнух его, а не чей-то там!
— Ответчик? — Аркадий Павлович с надеждой посмотрел на Федота.
Федот шагнул вперёд, побагровев от возмущения:
— Да что тут объяснять?! Я этот подсолнух вырастил! Своими крыльями! С весны возился! А этот, — он ткнул крылом в сторону Иннокентия, — только ходил мимо да нос воротил!
— Я не принуждал вас этим заниматься, — мягко возразил Иннокентий. — Это был ваш личный выбор. К тому же мы здесь рассматриваем не ваши трудовые подвиги, а вопрос права собственности. Ваш труд, при всём уважении, к делу не относится.
— Как это не относится?! — взревел Федот. — Без моего труда и подсолнуха бы никакого не было! Да и корень-то где? — он ткнул крылом в землю. — На моей земле!
— Корень ваш, — согласился Иннокентий с тонкой улыбкой. — Я на него и не претендую. Можете забрать его себе, если он вам так дорог.
Публика загудела. Ящер Леонид, дремавший на своём камне неподалёку, приоткрыл один глаз. Глафира, прибежавшая посмотреть на бесплатное представление, скептически фыркнула. Старый барсук Прохор, сидевший чуть в стороне, молча наблюдал, сложив натруженные лапы на груди.
Аркадий Павлович поднял лапу, призывая к тишине. Он долго молчал, глядя то на подсолнух, то на Федота, то на Иннокентия. Потом медленно произнёс:
— Суть спора ясна. С одной стороны — формальное расположение. С другой — труд и здравый смысл. И здравый смысл подсказывает, что тот, кто вырастил подсолнух, тому он и принадлежит. — Он обвёл взглядом обе стороны. — Если ни у кого нет возражений по существу, суд готов огласить решение.
Федот облегчённо выдохнул. Иннокентий побледнел — но лишь на мгновение. Потом в его глазах мелькнуло что-то хищное.
— Прошу прощения, ваша честь! — он шагнул вперёд. — У меня есть что добавить. Позвольте обратить внимание суда на статью семнадцатую Устава кооператива «Малиновка».
Аркадий Павлович моргнул:
— Какую статью?
Иннокентий извлёк откуда-то из-под крыла мятый листок:
— Цитирую: «Каждый житель кооператива имеет исключительное право на всё, что постоянно находится над его земельным участком, включая воздушное пространство и всё, что в нём произрастает».
Он торжествующе посмотрел на судью:
— Всё, что находится над землёй — принадлежит владельцу земли. Это не моё мнение, ваша честь. Это закон.
Повисла тишина. Аркадий Павлович взял листок, долго его изучал, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул.
— Статья подлинная, — признал он с явным неудовольствием. — Что ж... против устава не попрёшь. Суд постановляет: всё, что находится над участком Иннокентия, принадлежит Иннокентию.
Федот окаменел. Иннокентий слегка поклонился:
— Благодарю за справедливое решение, ваша честь. Рад, что истина восторжествовала.
Публика начала расходиться, переговариваясь вполголоса. Многие качали головами, поглядывая на Федота с сочувствием.
А к Иннокентию неспешно подошёл старый барсук Прохор. Он всю дорогу молча сидел в стороне, наблюдая. Теперь он посмотрел на Иннокентия своими маленькими, глубоко посаженными глазами и негромко сказал:
— Нехорошо это, Кеша. Не по-соседски.
Иннокентий отмахнулся крылом:
— Ах, оставьте, любезный Прохор! Закон есть закон. Не я его придумал.
Прохор помолчал, вздохнул и медленно побрёл прочь.
Глава 4. Расплата
Иннокентий шёл домой с суда, и душа его пела. Справедливость восторжествовала. Закон на его стороне. Сейчас он заварит себе ромашкового чаю, сядет на веранде и будет любоваться своим подсолнухом. Своим законным подсолнухом.
Он свернул на тропинку к дому — и остановился как вкопанный.
У его участка стояла тележка. Старая, скрипучая тележка, доверху нагруженная белыми камушками. Его белыми камушками! А рядом с тележкой, лениво помахивая хвостом, стоял ящер Леонид.
— Что... что происходит?! — Иннокентий подлетел к нему, хлопая крыльями. — Это мои камни! Моя дорожка!
Леонид медленно повернул голову. Глаза у него были сонные и совершенно безмятежные.
— Были твои, — сказал он, растягивая слова. — Стали мои.
— Что значит «стали»?! Я их три года собирал!
— Неправда, Кеша. Ты их три года назад у меня попросил. «Одолжи, — говорил, — камушков для дорожки, я эстетику навожу». Ну я и одолжил. По-соседски.
Леонид сладко зевнул и почесал бок.
— А теперь, — продолжил он, — я передумал. Забираю обратно. Тоже по-соседски.
— Это произвол! — взвизгнул Иннокентий. — Я в суд подам!
Леонид посмотрел на тележку, потом на Иннокентия.
— Подавай, — пожал он плечами. — Только камушки-то уже не на твоём участке. Они вон, в тележке. Моей тележке. На общей дороге.
Он взялся за ручки и покатил тележку прочь. Колёса скрипели на всю «Малиновку».
— Ты... ты не имеешь права! — крикнул Иннокентий вслед.
— Имею, — донеслось в ответ. — Закон есть закон. Сам говорил.
Иннокентий стоял посреди дороги, разинув клюв. Его прекрасная белая дорожка превратилась в унылую полосу примятой земли.
— Иннокентий.
Голос был негромкий, но от него гусь вздрогнул. Он обернулся. Позади стоял старый барсук Прохор.
— Прохор, я сейчас занят, — Иннокентий махнул крылом в сторону удаляющейся тележки. — Видишь, что творится? Произвол!
— Колосок, — сказал Прохор, словно не слышал.
— Что?
— Колосок полевицы. На шее у тебя. Я тебе его дал, когда ты только поселился. Думал — хороший сосед будет. Ошибся.
Иннокентий машинально схватился за бант.
— Но это... это подарок! Подарки не забирают!
Прохор покачал головой:
— Не подарок. Одолжил. По-соседски. А теперь время вернуть.
— Ты не можешь...
— Могу, — Прохор шагнул ближе. Он был старый, но всё ещё крепкий, и смотрел так, что спорить не хотелось. — Я тебя предупреждал. Ты не послушал. Теперь не обессудь.
Он протянул натруженную лапу.
Иннокентий посмотрел на лапу. Потом на Прохора. Потом снова на лапу. Вокруг уже собирались зрители — Тяпа и Ляпа на ветке, Глафира у забора, ещё какая-то мелочь в кустах. Все смотрели. Все ждали.
Дрожащими крыльями Иннокентий развязал бант и положил его в лапу барсука.
— Вот так, — сказал Прохор. — Бывай, сосед.
И ушёл, не оглядываясь.
Иннокентий стоял посреди дороги, ощущая непривычную пустоту на шее. Ни камушков, ни банта. Но хотя бы подсолнух...
Подсолнух!
Он бросился к своему участку. Пробежал мимо разобранной дорожки к границе с Федотом...
И замер.
Там, где ещё утром нависала тяжёлая золотая шляпа, теперь было пусто. А на участке Федота, у самой границы, зияла свежая яма. Аккуратная, глубокая яма с осыпавшимися краями.
Иннокентий медленно повернул голову. В дальнем углу участка Федота, гордо подняв шляпу к вечернему небу, стоял подсолнух. Целый и невредимый. И ни один его лепесток не пересекал границу.
Федот сидел рядом на перевёрнутом ведре и сосредоточенно чистил лопату.
— Ты... — выдохнул Иннокентий. — Ты...
— А, сосед! — Федот глянул на него с насмешкой. — Как суд прошёл? Говорят, ты выиграл. Поздравляю.
Иннокентий издал странный звук — не то всхлип, не то рычание — и побежал. Прочь от подсолнуха, прочь от ухмыляющегося Федота, прочь от разорённого участка. К бочке Аркадия Павловича. К закону. К справедливости.
---
Жаб выслушал сбивчивую речь с видом глубокой усталости. Иннокентий метался перед ним, ронял перья и захлёбывался словами.
— ...и они сговорились! Все! Нарочно! Это заговор!
— Подсолнух сейчас находится над вашим участком? — прервал его Аркадий Павлович.
— Нет, но...
— Стало быть, он вам не принадлежит.
— Но он принадлежал! Утром! Вы сами постановили!
— Принадлежало то, что над участком, — кивнул жаб. — Оно и сейчас ваше. Всё воздушное пространство — пользуйтесь на здоровье.
— Но это же... это...
— Это закон, — ответил Аркадий Павлович. — Вы сами на него ссылались, если не ошибаюсь.
Иннокентий хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он постоял, открывая и закрывая клюв, потом медленно развернулся и побрёл прочь.
Солнце клонилось к западу. Где-то вдалеке Леонид насвистывал что-то легкомысленное, укладывая камушки вокруг своего любимого валуна.
Иннокентий брёл домой. Участок без камушков, шея без банта, да и подсолнуха лишился. А ещё час назад он чувствовал себя победителем
Глава 5. Примирение
Иннокентий не спал всю ночь.
Он лежал в своей кровати и смотрел в потолок. Потом на стену. Потом снова в потолок. Мысли ворочались, путались, и никак не хотели укладываться.
Камушки. Он же правда их одолжил. Попросил у Леонида три года назад, когда только обустраивался. «Временно, — сказал тогда. — Пока свои не найду». Так и не нашёл. Забыл. Решил, что раз лежат — значит, уже его.
Бант. Прохор принёс его в первую неделю после переезда. Просто пришёл и протянул: «Держи, сосед. Тебе пойдёт». Иннокентий тогда ещё подумал — какие тут славные жители, как приятно будет среди них жить.
И что он сделал в ответ? Попытался отобрать у соседа подсолнух. Не вырастить свой. Не попросить поделиться. Отобрать. Вроде как по закону.
Он перевернулся на другой бок.
Федот — простой, грубоватый, с вечно растрёпанными перьями. Но он сажал, поливал, берёг от тли. Работал. А Иннокентий только ходил мимо и, получается, ждал, когда можно будет забрать готовое.
Под утро, когда небо начало сереть, он наконец понял одну простую вещь. Закон — это не всегда про справедливость. Закон — это скорее про правила. А справедливость — она про другое. Про то, чтобы не брать чужое. Про то, чтобы уважать чужой труд. Про то, чтобы быть хорошим соседом.
Он встал с первыми лучами солнца
---
Печь пирог оказалось сложнее, чем он думал.
Сначала просыпал муку. Потом переборщил с водой. Потом тесто прилипло к крыльям и никак не хотело отлипать. К полудню мука покрывала стол, пол и большую часть самого Иннокентия, в углу сохла лужа, а под ногами хрустела яичная скорлупа
Но пирог получился. Хоть и кривоватый, немного подгоревший с одного края. Зато сделанный своими крыльями.
Иннокентий посмотрел на себя в зеркало и не сразу узнал. Он привык видеть себя элегантным, с изящным бантом из колоска. А сейчас на него смотрел потрёпанный, перемазанный мукой гусь с тёмными кругами под глазами. Он вздохнул и взял пирог.
---
Федот сидел на крыльце и чинил старую корзину. Увидев соседа, он поднял голову и прищурился.
— Чего тебе?
Иннокентий остановился у калитки. Помялся. Потом шагнул вперёд и протянул пирог.
— Вот. Это тебе. Сам пёк.
Федот посмотрел на пирог. Потом на Иннокентия. Потом снова на пирог.
— Сам? — недоверчиво переспросил он.
— Сам. — Иннокентий опустил глаза. — Слушай, Федот... Я это... Ну, в общем...
Слова давались с трудом. Он всю жизнь произносил красивые речи, а тут простое «прости» застряло в горле.
— Я неправильно поступил, — наконец выдавил он. — С подсолнухом. Это твой подсолнух. Ты его вырастил. А я... я хотел забрать. По закону.
Он помолчал.
— Это было нечестно. Прости.
Федот долго молчал. Потом крякнул, отложил корзину и взял пирог.
— Кривой какой-то.
— Знаю, — вздохнул Иннокентий. — Первый раз пёк.
— Первый раз, — хмыкнул Федот. — Оно и видно.
Он отломил кусок, пожевал. Иннокентий стоял, не дыша.
— Нормально, — сказал наконец Федот. — Есть можно.
Он посмотрел на соседа, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на усмешку. Но уже не злую.
— Ладно, Кеша. Чего уж там. Бывает.
Иннокентий выдохнул. Плечи, которые он, оказывается, всё это время держал поднятыми, опустились.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— Угу, — буркнул Федот. — Садись давай. Чаю налью. Пирог твой пробовать будем.
---
Камушки вернулись через три дня.
Леонид сам пришёл, катя ту же скрипучую тележку. Высыпал камни у калитки, посмотрел на Иннокентия.
— Ты, говорят, пирог Федоту носил.
— Носил, — кивнул Иннокентий.
— Сам пёк?
— Сам.
Леонид помолчал, почесал бок.
— Ладно, — сказал он. — Пользуйся. По-соседски.
И ушёл, насвистывая.
Бант вернулся ещё через неделю. Прохор пришёл вечером, протянул колосок и кивнул:
— Носи.
Иннокентий хотел что-то сказать, но барсук уже уходил. Только обернулся на полпути:
— Следующий раз думай сначала. Потом делай.
И исчез за поворотом.
---
Зима пришла в «Малиновку» мягко, укрыв крыши пушистым снегом.
В домике Федота горел свет. За окном мела метель, а внутри было тепло и пахло семечками.
Они сидели вдвоём у печки — Федот и Иннокентий. Между ними стояла миска с семечками из того самого подсолнуха.
— А неплохие вышли, — сказал Иннокентий, щёлкая очередную.
— А то, — кивнул Федот. — Я ж говорил — лепота.
За окном выла вьюга. Ветер бросал снег в стёкла. А им было тепло.
Иннокентий посмотрел на соседа, на миску с семечками, на огонь в печке. Бант из колоска мягко покачивался на шее.
— Слушай, Федот, — сказал он вдруг. — А на следующий год давай вместе посадим? Два подсолнуха. Один твой, один мой.
Федот хмыкнул:
— Это ты-то? Сажать?
— Научусь. — Иннокентий улыбнулся. — Пирог же научился.
Федот помолчал, глядя на огонь. Потом кивнул:
— Ладно. Научу. Только чур — поливать сам будешь.
— Сам буду, — согласился Иннокентий.
Они щёлкали семечки и смотрели на огонь. За окном мела метель, но в «Малиновке» было спокойно.
Дело о заблудшем подсолнухе было закрыто.