У каждого сахалинца случается в жизни такой момент, когда приходит брат с морей. Только вот не нужно задавать мне каверзных вопросов про то, есть ли брат у каждого сахалинца. Конечно есть!
Когда я был ещё очень маленьким писателишкой и пешком, не наклоняясь, ходил под стол, ходить под него мне приходилось очень часто. В доме не переводились гости. Дядя мой – Саша Агафонов, брат моей мамы, был моряком. Он появлялся дома раз в полгода и устраивал пир горой на неделю или на две. Дверь нараспашку, вино – рекой, икра, крабы и прочие деликатесы. Когда заканчивались деньги, Саня снова уходил в плаванье, напевая песенку Высоцкого «Не пройдёт и полгода, и я появлюсь…».
В те полгода, пока не было нашего Агафона, ходить под стол мне всё равно доводилось довольно часто. Мой папа, в силу житейских обстоятельств был сухопутным. Но душа его была - моряцкая. Были закадычные друзья, с которыми он учился в мореходном училище. И дядя Саша, кстати, тоже учился с ним вместе. Он их с мамой моей и познакомил.
Так вот, друзья закадычные – всё равно, что братья. На берегу из всего курса только мой отец и остался, а остальные – всю жизнь по морям-окиянам. Кто-то женился, а кто-то – остался одиноким морским волком. Но все они – семейные и бобыли, каждый раз, когда попутным ветром их заносило в наш корсаковский порт, заваливались к нам домой и устраивали гудёж. С кем-то мы виделись как с Агафоном – раз в полгода, а иные к нашему берегу подруливали раз в несколько лет и оттого встречи были ещё горячее.
Папы давно нет, как нет и дяди моего Саши. Папиных друзей-моряков я не видел с тех пор, как сам стал взрослым. Но Бог любит Дениску и Он не мог допустить, чтобы живя на Сахалине, я не имел брата-моряка. Несколько лет назад друг наш Яшка привёл в гости своего давнего приятеля Эдика, который приехал на остров в поисках заработков. Ему посчастливилось в зрелом возрасте воплотить в жизнь свою детскую мечту о море. Устроился поваром на небольшое судно, добывающее креветку. Раз в полгода он заходит в один из сахалинских портов и неожиданно сваливается на нашу голову с подарками и жаждой кутежа, свойственной почти всем морякам, ведущим в море аскетический образ жизни.
Мы с женой устроились перед телевизором, чтобы смотреть свой сериал, когда вдруг залаяла собака и помчалась к двери. Мы поняли, что тихий семейный вечер разом перестал быть и тихим, и семейным. Я пошёл открывать дверь. В дом ворвался Яша и заорал, указывая двумя руками на дверь:
– Сегодня с нами Эдуаааард Креее-вЕтка!
– Да ну тебя, Яша! Что ты как маленький. – На лице Эдика были смешаны чувства: радость встречи и злость на Яшу, который придумал ему столь нелепое и несерьёзное прозвище.
Дом мгновенно наполнился смехом и звоном бокалов. На меня нахлынули воспоминания из детства о тех радостных моментах, когда из моря приходил кто-то из наших моряков.
– А вот попробуйте печень минтая! Сам готовил! – Эдик достал из рюкзака стеклянную банку.
– Обалдеть! Как будто в детство попал. Точно такую же печёнку привозил мой дядя, - заметил я. – Но он то на минтаевую путину ходил. А у тебя откуда этот продукт, если ты на креветку ходишь?
– Ты думаешь, что в наши сети ничего кроме креветки не попадает? Чем, по-твоему, я команду кормлю? У нас на обед то минтай, то треска. Иногда даже палтус едим.
Эдик рассказывал про свои рыбацкие будни: про красочные морские закаты и восходы, без которых он теперь не мыслит жизни; про корейский порт Пусан, куда часто заходят на ремонт; про смешные курьёзы, которые то и дело происходят с членами экипажа.
– Ну а как поживает Мамай? – спросила моя жена.
Повисла пауза, которая была красноречивее любых слов. Никому из присутствующих не нужно было рассказывать, кто такой Мамай. Это судовой пёс, которого Эдик называл своим лучшим другом. Когда-то, ещё до того, как нога нашего морячка впервые ступила на палубу, на судне было две собаки. Они жили очень дружно: вместе ели, вместе спали, вместе играли. Но однажды Мамай столкнул своего товарища за борт. Этого сразу никто не заметил. Позже увидели на записи с видеокамеры. Сделал он это случайно или имел на друга какую-то обиду – размышлять бессмысленно.
Мамай остался единственным и полновластным хозяином судна. Именно хозяином, потому что он был единственным членом экипажа, который никогда не сходил на берег. Менялись матросы, повара, боцманы… даже капитаны регулярно менялись и только Мамай был на судне всегда. Эдик сдружился с ним сразу. Часто присылал нам фотографии своего лохматого товарища. Я выкладывал их в соцсети, благодаря чему у пса появились поклонники по всей необъятной России. И вот однажды он пропал. Просто исчез и записи с видеокамер не помогли открыть тайну его исчезновения. Видимо упал за борт в тёмное время суток или в каком-то сокрытом от видеонаблюдения месте.
Пережить потерю друга Эдуарду помогла литература. В производственной суете он с нетерпением ждал своего «золотого часа» - когда все дела уже сделаны, а до сна остаётся немного времени и растворялся в тексте.
– Дэн, ты не представляешь, как твоя трилогия про Митю скрасила мне этот рейс! – с восторгом говорил он. – Впервые в жизни я прочитал книгу от начала до конца с таким интересом. Не удивительно, ведь я знаю тебя, видел своими глазами места, которые ты описываешь. Я ведь правильно понимаю, что Митя – это ты?
– Нет! Ты всё неправильно понимаешь. Митя – это не я. Митя – это ты! – ответил я.
Эдик смотрел на меня с удивлением.
– Это у тебя такие шуточки писательские? Ну не хочешь сознаваться, не сознавайся. Но я всё равно уверен, что книгу эту ты написал о себе и ты меня в этом не переубедишь.
– Эд, я не буду тебя ни в чём переубеждать. Если тебе хочется думать, что Митя – это я, думай. С меня не убудет. Но если тебе интересно поговорить об этом, то я тебе расскажу. Литература, как и любой другой вид искусства – это своего рода зеркало. Когда писатель пишет повесть или роман, он всегда пишет о своём. Но, когда другой человек соприкасается с его творчеством, он видит совсем не то, что писатель написал. Он видит самого себя и читает о своём.
– Дэн, хорош философствовать. Ну я же знаю, что книга эта про тебя! И про твой родной город! Как же ты его интересно описал! И главное, что мне повезло до этого увидеть всё своими глазами. Никто так интересно не рассказывает о Корсакове, как ты. Представь себе, у нас на судне было три твоих земляка. И ни один из них не знал про японскую остановку! Я им показываю фотографии, а они удивляются, мол, неужели у нас в Корсакове есть такое?
– Про какую остановку?
– Ну как же! Это ведь ты рассказал мне о ней! Японская автобусная остановка, на которой японские дети во времена оккупации Сахалина ждали автобуса, который отвозил их в школу. А они стояли и молились там.
– Я впервые слышу про такую остановку!
– Да ладно! Хватит меня разыгрывать! Ты ведь сам рассказал мне про неё и объяснил, где она находится, и я туда сходил и сфотографировал, – Эдик достал телефон, нашёл фото и показал мне.
Весь оставшийся вечер мы смеялись до слёз над «автобусной остановкой» Эдика. Я вспомнил, как однажды он позвонил мне. Судно его стояло в Корсакове. Приехать к нам в гости он не мог, потому что ему трижды в день нужно было кормить команду, но в перерыве между обедом и ужином у него было несколько часов свободного времени. Попросил посоветовать ему какие-нибудь интересные места и памятники архитектуры. Я отправил ему геоданные самых интересных, на мой взгляд, достопримечательностей родного города. В их числе школьный павильон хуандэн на Нагорной улице.
При каждой японской школе было подобное сооружение. Оно имело культовое значение. В нём висел портрет японского императора, лежал манускрипт об образовании и ещё какие-то синтоистские святыни. Это было что-то вроде ленинской комнаты в советских учреждениях. Самой школы не сохранилось, а вот стоявший перед ней павильон можно увидеть по сей день. Когда-то один из местных жителей превратил его в курятник. А сейчас это просто заброшка с богатой историей.
По всей видимости, злую шутку с Эдиком сыграло слово «павильон». Он привык к тому, что павильонами называют автобусные остановки и словосочетание «школьный павильон» накрепко связало смысл этого памятника со школьным автобусом. Ну а мой комментарий про культовое значение объекта породило в его творческой голове красивую картину про то, как маленькие японские дети молились на остановке в ожидании школьного автобуса.