Нина замерла на пороге нотариальной конторы, когда увидела в окне знакомый силуэт. Седые волосы, собранные в аккуратный пучок. Прямая спина. Дорогое пальто цвета топлёного молока. Свекровь сидела за столом напротив молодого нотариуса и что-то подписывала, водя ручкой по бумагам с той уверенностью, с какой хозяйка подписывает квитанцию за коммунальные услуги.
Сердце Нины ухнуло вниз, словно лифт с оборванным тросом.
Она не должна была здесь оказаться. Совершенно случайно. Ехала мимо, увидела припаркованную машину Галины Петровны — тот самый серебристый «Ниссан», который невестка узнала бы из тысячи. И ноги сами понесли её к дверям конторы, хотя разум кричал: уезжай, это не твоё дело, мало ли зачем человеку нотариус.
Но интуиция подсказывала другое. Нехорошее. Тёмное.
Нина толкнула тяжёлую дверь и вошла в приёмную. Секретарша подняла голову от компьютера:
— Вы записаны?
— Я к Галине Петровне Морозовой. Это моя свекровь.
Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Секретарша пожала плечами и кивнула на дверь кабинета. Нина шагнула вперёд, взялась за ручку и потянула на себя.
Свекровь обернулась.
На её лице промелькнула тень — мгновенная, почти неуловимая. Но Нина успела её заметить. Испуг. Настоящий, неподдельный испуг. Который тут же сменился привычной маской благожелательной улыбки.
— Ниночка! Какой сюрприз! А ты что тут делаешь, дорогая?
Нина не ответила. Она смотрела на документы, разложенные на столе нотариуса. Буквы расплывались перед глазами, но одно слово выхватил взгляд мгновенно: «дарственная».
И ещё одно: адрес квартиры на Садовой.
Их квартиры. Той самой, где они с мужем прожили восемь лет. Где родился их сын Тёма. Где на кухне до сих пор висят шторы, которые Нина шила своими руками, потому что денег на готовые не было.
— Что это? — голос Нины стал хриплым, чужим.
Свекровь поднялась, загораживая собой стол.
— Это взрослые дела, Ниночка. Тебе не нужно беспокоиться. Иди домой, я сама всё Лёше объясню.
— Что объяснишь? — Нина отстранила свекровь и схватила верхний лист.
Строчки запрыгали перед глазами. «Даритель: Морозова Галина Петровна... Одаряемый: Морозов Алексей Владимирович... Объект дарения: квартира, расположенная по адресу...»
Нина перечитала три раза, прежде чем смысл дошёл до неё.
Свекровь переписывала квартиру на Лёшу. На своего сына. На её мужа. Без её ведома. Без её согласия.
— Но... — Нина подняла растерянный взгляд. — Но ведь это наша общая квартира. Мы там прописаны. Тёма там прописан.
Свекровь вздохнула с видом человека, вынужденного объяснять очевидное неразумному ребёнку.
— Квартира моя, Ниночка. Изначально моя. Я её покупала на свои деньги. Вы там просто живёте. А теперь я решила передать её сыну официально, чтобы потом, когда меня не станет, не было никаких проблем с наследством.
— Каких проблем? — Нина чувствовала, как почва уходит из-под ног.
— Ну мало ли, — свекровь развела руками. — Жизнь длинная. Всякое случается. Люди разводятся, знаешь ли. И я хочу быть уверена, что моя квартира останется в моей семье.
Последние слова прозвучали как пощёчина.
«Моя семья». Не «наша». Не «ваша с Лёшей». Моя.
Нина вдруг поняла, что все эти восемь лет она была гостьей. Временным жильцом. Прислугой, которую терпели, пока она полезна. Свекровь никогда не считала её частью семьи. Никогда.
— Лёша знает? — спросила Нина глухо.
Свекровь замялась. Всего на секунду, но этого хватило.
— Конечно, знает. Мы с ним всё обсудили. Он полностью согласен.
Ложь. Нина видела это так ясно, как видят солнце в ясный день. Лёша не знал. Свекровь делала всё за его спиной. За спиной их обоих.
Нина развернулась и вышла из кабинета, не прощаясь. За спиной послышался голос свекрови:
— Ниночка, подожди! Давай поговорим! Ты неправильно всё поняла!
Но Нина уже не слушала.
Она села в машину и долго сидела, сжимая руль побелевшими пальцами. В голове царил хаос. Мысли метались, как вспугнутые птицы, не давая ухватиться ни за одну.
Восемь лет. Восемь лет она жила с этой женщиной рядом. Терпела придирки. Проглатывала обиды. Улыбалась, когда хотелось кричать. Всё ради Лёши. Ради семьи. Ради сына.
А свекровь в это время вела свою игру. Тихо, незаметно. Как паук, плетущий паутину в тёмном углу.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лёши: «Ты где? Мама звонила, сказала, вы встретились у нотариуса. Что случилось?»
Нина набрала ответ дрожащими пальцами: «Приезжай домой. Нужно поговорить».
Она приехала раньше мужа. Квартира встретила её привычной тишиной. Тёма был у бабушки — у другой бабушки, маминой мамы. Слава богу.
Нина прошла по комнатам, словно видя их впервые. Вот гостиная, где они с Лёшей смотрели кино по вечерам. Вот кухня, где она готовила его любимые пельмени. Вот спальня, где они мечтали о втором ребёнке.
И всё это — не их. Ничего не их. Всё принадлежит свекрови. А теперь будет принадлежать только Лёше.
«Люди разводятся, знаешь ли».
Свекровь готовилась. Заранее. Она ждала этого момента. Возможно, даже надеялась на него.
Дверь хлопнула. Лёша вошёл в прихожую, встревоженный, растерянный.
— Нин, что происходит? Мама звонила, говорит, ты на неё накричала...
— Я не кричала, — Нина стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. — Я просто увидела кое-что интересное.
— Что?
— Дарственную. Твоя мама переписывает эту квартиру на тебя.
Лёша замер.
— Что?
— Ты не знал, — это был не вопрос. Утверждение.
— Я... — Лёша провёл рукой по лицу. — Она говорила что-то такое... в общих чертах... Что хочет упростить вопрос с наследством... Но я не думал, что она уже...
— Уже, — кивнула Нина. — Прямо сейчас. Без нас. Без нашего ведома.
Лёша сел на диван, словно у него подкосились ноги.
— Это же хорошо, Нин. Разве нет? Квартира станет моей. Нашей.
— Твоей, — поправила Нина. — Только твоей. Я там не фигурирую. И знаешь, что сказала твоя мама? «Люди разводятся». Она готовится к нашему разводу, Лёша. Она хочет, чтобы в случае чего я осталась ни с чем.
— Ты преувеличиваешь, — Лёша поморщился. — Мама просто заботится обо мне. Она всегда так делала.
— Заботится о тебе — или контролирует тебя?
Тишина.
Нина видела, как её слова ударили мужа. Как он дёрнулся, словно от удара током. Как в глазах мелькнула искра узнавания — и тут же погасла, задавленная привычной защитой.
— Ты несправедлива к маме, — сказал Лёша тихо. — Она столько для нас сделала.
— Для нас? — Нина горько усмехнулась. — Или для себя? Вспомни, Лёша. Вспомни всё с самого начала. Кто решал, где мы будем жить? Кто выбирал мебель? Кто приходил сюда без предупреждения и рылся в наших вещах? Кто критиковал каждое моё блюдо, каждое моё решение, каждое моё слово?
Лёша молчал.
— Восемь лет, — продолжала Нина, чувствуя, как нарастает внутри горячая волна. — Восемь лет я терпела, потому что любила тебя. Потому что хотела сохранить семью. А твоя мама все эти годы только и ждала момента, чтобы вышвырнуть меня отсюда.
— Никто тебя не вышвырнет, — Лёша поднял руки в примирительном жесте. — Нин, ты моя жена. Мать моего сына. Это просто юридические формальности.
— Формальности? — Нина почувствовала, как смех застревает в горле. — Ты называешь формальностью то, что в нашем браке я официально — никто? Что если завтра твоя мама решит, что я ей надоела, она просто выставит меня за дверь, и закон будет на её стороне?
Телефон Лёши зазвонил. Он глянул на экран.
— Мама.
— Конечно, мама, — Нина покачала головой. — Отвечай. Послушай, что она скажет.
Лёша поколебался, потом нажал кнопку.
Голос свекрови заполнил комнату — она говорила так громко, что Нина слышала каждое слово.
— Лёшенька, сынок! Ты уже дома? Ты поговорил с Ниной? Она себя странно вела, напугала меня. Нотариус был в шоке. Представляешь, она ворвалась в кабинет и начала кричать, что я ворую вашу квартиру! При чужих людях! Мне было так стыдно, сынок. Так стыдно. Я всю жизнь на вас работала, здоровье своё гробила, а она...
Лёша слушал, и его лицо постепенно менялось. Мягчело. Расслаблялось. Привычная машина включилась — машина, которую свекровь настроила за тридцать пять лет материнства.
— Мам, успокойся, — сказал он наконец. — Я разберусь. Нина просто неправильно поняла.
Нина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то ломается. Тихо, без хруста. Просто гаснет. Как лампочка, которая моргнула и погасла.
Он выбрал. Уже выбрал. Как всегда.
— Ты разберёшься? — переспросила она, когда он положил трубку. — И как именно ты собираешься разбираться?
— Нин, — Лёша вздохнул. — Мама расстроена. Ты её обидела. Может, стоит позвонить, извиниться?
— Извиниться? — Нина переспросила очень тихо. — Мне — извиниться? За что? За то, что застала её за переписыванием квартиры? За то, что посмела задать вопрос?
— За тон. За обвинения. Она же не со зла, Нин. Она просто хочет, чтобы всё было правильно юридически.
— Правильно для кого?
Лёша не ответил.
— Понятно, — Нина кивнула. — Всё понятно.
Она развернулась и пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала дорожную сумку.
— Ты что делаешь? — Лёша появился в дверях.
— Собираю вещи.
— Какие вещи? Куда?
— К маме. Переночую там. Подумаю.
— Нин, ты несёшь ерунду, — в голосе Лёши появилось раздражение. — Из-за какой-то бумажки устраивать сцену?
Нина повернулась к нему.
— Это не бумажка, Лёша. Это моя жизнь. Наша жизнь. И твоя мама только что показала, как мало она значит в этом доме. А ты своим молчанием подтвердил.
— Я не молчу! Я пытаюсь...
— Усидеть на двух стульях, — закончила Нина. — Как всегда. Не обидеть маму, не потерять жену. Но знаешь что? Так не бывает. Рано или поздно придётся выбирать.
— Почему ты ставишь ультиматумы?
— Я не ставлю. Я просто констатирую факт.
Она бросила в сумку свитер, джинсы, бельё. Зубную щётку из ванной. Зарядку от телефона. Минимум. Только самое необходимое.
Лёша стоял в дверях, потерянный, растерянный. Он не понимал. Искренне не понимал, что происходит. Для него мир по-прежнему был простым: мама заботится, жена капризничает, нужно просто подождать, и всё уляжется.
Нина застегнула сумку.
— Тёму я заберу завтра утром, — сказала она. — Не хочу будить его на ночь глядя.
— Ты не заберёшь моего сына! — голос Лёши вдруг стал жёстким.
Нина подняла на него глаза.
— Нашего сына. И я его мать. Имею полное право.
Она прошла мимо мужа, задев плечом. Он не остановил её. Не обнял. Не сказал: «Подожди, давай поговорим, я люблю тебя, мы справимся».
Он просто стоял и смотрел, как она уходит.
Нина вышла в холодный вечер. Ноябрьский ветер ударил в лицо, но она не почувствовала холода. Внутри было пусто и тихо. Как в доме, откуда вынесли всю мебель.
Она села в машину, завела мотор и долго сидела, глядя на светящиеся окна квартиры. Их квартиры. Чужой квартиры.
Телефон зазвонил. Номер свекрови.
Нина не стала отвечать.
Через минуту пришло сообщение: «Ниночка, давай встретимся завтра, поговорим по-человечески. Ты всё неправильно поняла. Я желаю вам с Лёшей только добра».
Только добра. Конечно. Свекровь всегда желала только добра. Когда критиковала Нинину стряпню. Когда переставляла мебель без спроса. Когда дарила внуку игрушки, которые сама выбирала, игнорируя все просьбы родителей. Когда названивала Лёше по пять раз на дню. Когда проверяла, какие продукты в холодильнике и правильно ли сложено бельё в шкафу.
Всегда — только добро. Добро в её понимании.
Нина завела машину и поехала к маме.
Мама не задавала вопросов. Увидела дочь на пороге с сумкой — и просто обняла. Крепко, молча, по-матерински.
— Оставайся сколько нужно, — сказала она потом, когда Нина сидела на кухне, обхватив ладонями горячую чашку. — Твоя комната свободна.
— Спасибо, мам.
— Рассказывать будешь?
— Потом. Сейчас не могу.
Мама кивнула и не настаивала.
Ночью Нина не спала. Лежала в своей старой комнате, глядя в потолок, и думала.
Восемь лет. Восемь лет она строила семью с человеком, который так и не повзрослел. Который так и не отрезал пуповину. Который любил её — но недостаточно сильно, чтобы встать между нею и своей матерью.
А свекровь... Свекровь всегда знала, что делает. Каждый её шаг был продуман. Каждое слово — взвешено. Она не ненавидела Нину. Нет. Она просто не замечала её. Как не замечают мебель. Как не замечают прислугу.
Нина была функцией. Женой сына. Матерью внука. Полезным приложением к семье Морозовых.
Но не человеком.
Утром она встала с ясной головой. Решение пришло само — тихое, спокойное, правильное.
Она позвонила Лёше.
— Нам нужно поговорить.
— Я тоже хотел, — в голосе мужа была надежда. — Мама сказала, что готова обсудить...
— Без твоей мамы, — перебила Нина. — Только ты и я. Сегодня вечером. Дома.
Пауза.
— Хорошо.
Она приехала, когда за окном уже темнело. Лёша ждал на кухне, нервно крутя в руках телефон.
Нина села напротив.
— Я думала всю ночь, — начала она. — И поняла одну простую вещь. Я не могу жить так дальше.
— Нин...
— Дослушай. Я не могу жить в доме, где я — никто. Где каждое моё решение оспаривается твоей мамой. Где я должна отчитываться за каждый свой шаг. Где мой муж выбирает не меня.
— Я не выбираю! Я просто...
— Пытаешься угодить всем. Я знаю. Но так не работает, Лёша. Это невозможно.
Она помолчала.
— Я хочу развода.
Слово упало между ними, как камень в воду. Тяжёлое. Окончательное.
Лёша побледнел.
— Ты не серьёзно.
— Абсолютно серьёзно.
— Из-за квартиры? Из-за бумажки?
— Из-за всего. Квартира — только последняя капля. Но она показала мне правду. Я никогда не буду своей в твоей семье. Твоя мама не позволит. А ты не станешь бороться за меня.
Лёша опустил голову. Долго молчал. Потом сказал тихо:
— Если ты уйдёшь... мама будет рада.
— Знаю.
— Это тебя не останавливает?
— Нет. Потому что моё счастье важнее её радости.
Она встала.
— Я заберу Тёму. Мы поживём у моей мамы, пока я не найду жильё. Квартиру можешь оставить себе. Мне ничего от вас не нужно.
Лёша поднял на неё глаза. В них было странное выражение — смесь горя и облегчения.
— Ты уверена?
— Да.
Она взяла сумку с детскими вещами, которую собрала заранее.
— Передай своей маме, что она победила.
Нина шла к машине, когда телефон зазвонил. Свекровь.
На этот раз она ответила.
— Алло?
— Ниночка! — голос Галины Петровны был медовым, ласковым. — Лёша мне всё рассказал. Это какое-то недоразумение. Давай встретимся, обсудим как цивилизованные люди...
— Не о чем обсуждать, — перебила Нина спокойно. — Мы разводимся.
Пауза.
— Что?
— Разводимся. Вы получили то, чего хотели. Поздравляю.
— Ниночка, ты делаешь огромную ошибку! Подумай о Тёме! Ребёнку нужен отец!
— У него будет отец. По выходным.
— Ты пожалеешь! Без нас ты никто! Ни работы нормальной, ни жилья...
— До свидания, Галина Петровна.
Нина нажала отбой. В груди было легко. Так легко, как не было уже много лет.
Она села в машину, посмотрела на тёмные окна квартиры. Там осталась её прошлая жизнь. Восемь лет надежд и разочарований. Восемь лет молчаливой борьбы.
Но теперь всё кончено.
Нина завела мотор и тронулась с места.
Впереди была неизвестность. Съёмная квартира. Новая работа. Непростые объяснения с сыном.
Но впервые за долгие годы она чувствовала себя свободной.
Свободной от чужих ожиданий. От чужих правил. От чужого дома, который никогда не был её домом.
«Люди разводятся, знаешь ли».
Да. Люди разводятся. И это не всегда плохо.
Иногда это единственный способ спастись.