Вместо эпиграфа
О, я хочу безумно жить :
Всё сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!
Пусть дышит жизни сон тяжёлый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, -
Быть может юноша весёлый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество.
Это стихотворение "О, я хочу безумно жить..."называют "символом веры" поэта.
Для справки
Символ веры – это молитвословие, в котором содержатся все основные положения и догматы Православной Церкви. Эта молитва – есть краткое и точное изложение основ христианского вероучения, составленное и утвержденное на 1-м и 2-м Вселенских Соборах. Она помогает разобраться в том, что важно для христиан – это безоговорочная вера в Слово Библии, передаваемая последующим поколениям.
По аналогии можно прочесть "символ веры поэта" как завещание поэтам следующих поколений (https://ru.ruwiki.ru/wiki/О,_я_хочу_безумно_жить…) , а можно посредством перестановки логического ударения и других ассоциаций поговорить о судьбе поэта.
Безумно жить – можно прочесть как жить "своевольно и стихийно" ( Ф. Ницше), Очень характерно для этого понимания "безумно жить" стихотворение А.Блока "В дюнах":
Я не люблю пустого словаря
Любовных слов и жалких выражений:
"Ты мой", "Твоя", "Люблю", "Навеки твой".
Я рабства не люблю.
Свободным взором
Красивой женщине смотрю в глаза
И говорю: "Сегодня ночь. Но завтра -
Сияющий и новый день. Приди.
Бери меня, торжественная страсть.
А завтра я уйду - и запою".
Моя душа проста. Соленый ветер
Морей и смольный дух сосны
Ее питал. И в ней - всё те же знаки,
Что на моем обветренном лице.
И я прекрасен - нищей красотою
Зыбучих дюн и северных морей.
Как ещё можно понять "хочу безумно жить"
Можно прочесть "хочу безумно жить" как страстное непреодолимое желание существовать, то есть, быть, когда ещё задействованы все твои органы чувств.
Вот когда думаю об этом – просто жить, просто быть – до боли сердечной сопереживаю поэту, ушедшему в небытие так немилосердно.
Когда поэт заболел (самый разгар НЭПа), он обратился с ходатайством к правительству о выезде за границу для лечения. Казалось бы, автор поэмы "Двенадцать" мог рассчитывать на быстрое решение вопроса, но… разрешение пришло буквально накануне его смерти. Не дождался!
Весной 1921 года Александр Блок вместе с Фёдором Сологубом просили выдать им выездные визы. Вопрос рассматривало Политбюро ЦК РКП(б). В выезде было отказано и вместо этого было постановлено «поручить Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока». Луначарский отмечал: «Мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучали его». Ряд историков полагал, что В. И. Ленин и В. Р. Менжинский сыграли особо негативную роль в судьбе поэта, запретив больному выезд на лечение в санаторий в Финляндии, о чём, по ходатайству Максима Горького и Луначарского, шла речь на заседании политбюро ЦК РКП(б) 12 июля 1921 года. Выхлопотанное Л. Б. Каменевым и А. В. Луначарским на последующем заседании политбюро разрешение на выезд было подписано 23 июля 1921 года. Но так как состояние Блока ухудшилось, 29 июля 1921 Горький просит разрешение на выезд и жене Блока как сопровождающему лицу. Уже 1 августа разрешение на выезд Л. Д. Блок подписано Молотовым, но Горький узнал об этом от Луначарского только 6 августа. (https://ru.ruwiki.ru/wiki/Блок,_Александр_Александрович)
За несколько дней до смерти по Петрограду прошёл слух, будто поэт сошёл с ума, чему способствовали, скорее всего, такие строки :
Я медленно сходил с ума
У двери той, которой жажду.
Весенний день сменяла тьма
И только разжигала жажду.
Я плакал, страстью утомясь,
И стоны заглушал угрюмо.
Уже двоилась, шевелясь,
Безумная, больная дума.
Накануне смерти Блок долго бредил, одержимый единственной мыслью – все ли экземпляры "Двенадцати" уничтожены.
Однако по свидетельству врачей и близких, поэт умер в полном сознании, что опровергает слухи о его помешательстве. Перед смертью, после получения отрицательного ответа на запрос о выезде на лечение за границу (от 12 июля), Блок сознательно уничтожил свои записи, отказывался от приёма пищи и лекарств. Как свидетельствует В. Ф. Ходасевич:
Блок умирал несколько месяцев… Он умер как-то „вообще“, оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить. Он умер от смерти...
Со слезами читаю его письма этого периода.
К. Чуковскому (26 мая 1921 года) :
Сейчас у меня ни души , ни тела нет, я болен, как не был никогда ещё : жар не прекращается, и всё всегда болит
Матери (28 мая 1921 года) :
…кроме болезни, ни о чём не могу писать и трудно – слабость. У меня уже вторые сутки – сердечный припадок...
Надежда Александровна Павлович (близкий друг Александра и Любови Блок) рассказывает :
…в начале июня ему страшно захотелось к морю, в Стрельну. Ходил он тогда уже с трудом : взял палку и кое-как добрёл до трамвая. У моря было очень хорошо и тихо в тот день. Он долго так сидел один.
Возможно там родились эти строки :
Я наконец, смертельно болен,
Дышу иным, иным томлюсь,
Закатом солнечным доволен
И вечной ночи не боюсь…
Жить оставалось совсем недолго. С ним была только Любовь Дмитриевна, его Прекрасная Дама, его жена (но об этих запутанных отношениях в следующий раз).
Евгений Замятин вспоминает:
Никто из нас не видал его в эти три месяца его болезни : ему мешали люди, мешали даже привычные вещи, он ни с кем не хотел говорить – хотел быть один.
Один лишь С.М. Алянский (близкий друг и издатель поэтов-символистов) имел счастливое свойство действовать на Александра Александровича успокоительно, и потому доктор позволял ему иногда навещать больного. Остальные друзья лишь справлялись о здоровье Александра Александровича (из записок матери)
А ещё мой Блок раскрывается в горьковском литературном портрете. Есть в этом очерке удивительный фрагмент. Ликующие («Свершилось!») петроградские улицы... на одном из мостов тихо и задумчиво бредёт Блок, ему навстречу кто-то из знакомых, переполненный эмоциями : «Здорово, да!?» А в ответ грустное : «А у меня в имении мужики библиотеку сожгли…»
Или вот ещё из воспоминаний С.М. Алянского (1920 год) :
Когда шёл сейчас домой, на улицах из подворотен подъездов, магазинов, из всех щелей – отовсюду выползали звуки омерзительной пошлости, какие-то отвратительные фокстроты и доморощенная цыганщина. Я думал, что эти звуки давно и навсегда ушли из нашей жизни – они ещё живы… Неужели всё это возвращается? Это страшно !
И в то же время приятель Блока В.А. Зергенфрей вспоминал, как Блок трогательно тосковал по временам с "настоящим чаем", но травил себя сахарином. Как выносил на продажу собственные книги и с мучительной тревогой в глазах высчитывал, что ему "понадобится, чтобы прожить с семьёй этот месяц, один миллион"
Таков мой Блок
Да, я знаю, у многих Блок ассоциируется прежде всего с "Незнакомкой", которая "дыша духами и туманам" (восхитительный образ!!!) проходит мимо всей страшной грязи, что её окружает, не позволяя мерзкому миру испачкать её "белые одежды". Я тоже обязательно вернусь к этой теме. Но мне понятнее и ближе не тот Блок, что живёт в придуманном мире, а тот, что с достоинством покидает этот мир, с щемящей горечью тоскуя о разгромленном Шахматове, месте, с которым было связано всё счастье его жизни, кто со стоической безжалостностью к себе говорит:
Так надо, поэт ничего не должен иметь…
Потому я и назвала свою публикацию так – "Мой Блок", но допускаю, что у кого-то он другой. А у меня такой – совсем не хрестоматийный. Бесстрашный прямой, трагически-суровый, и одновременно беззащитный, он требовал и от себя, и от окружающих
никуда не прятаться от жизни, не ждать никаких личных облегчений, а смотреть в глаза происходящему как можно пристальнее и напряжённее.
PS Статья написана в рамках марафона "Открой школьную Вселенную. Битва титанов. Блок – Маяковский"