Все главы здесь
Глава 95. Финал
— Можно… можно мне его увидеть? — тихо спросила Надя, прижимая руки к груди, будто боялась спугнуть то хрупкое спокойствие, которое только что установилось.
— Конечно, — ответила Любовь Петровна почти буднично. — Ничего серьезного не было. Всего несколько швов. Он спит. Я же сказала. Поаккуратнее.
Надя кивнула, сжала ладони, словно собираясь с силами, и первой стремительно пошла по коридору, почти побежала. За ней сразу — Олег. Валерий Иванович взглянул на Любовь Петровну, та пожала плечами. Он кинулся за сыном, она за ним уверенно, без суеты, замыкая эту маленькую процессию, как человек, который уже сделал все, что было нужно, приговаривая или даже скорее ворча себе под нос:
— Господи, ну что ж такое! Спит ребенок. Чего бежать?
Коридор больницы был длинный, с тусклым светом и запахом антисептика, и шаги отдавались глухо, словно каждое движение требовало разрешения.
Валерий Иванович не выдержал тишины и спросил вполголоса:
— Люба… как тебе это удалось? В чужой клинике… ты зашила ребенку лицо…
Любовь Петровна даже не сразу ответила. Несколько шагов она прошла молча, потом сказала ровно, без тени самодовольства:
— Валера, я не просто ребенка зашила. Я зашила сына женщины, которую любит наш сын. Я могу сколько угодно выпендриваться, но когда на кону стоит жизнь — я в такие игры не играю. Ты знаешь.
И она посмотрела на него так, будто он был маленьким мальчиком, а она его недовольной учительницей.
Валерий Иванович остановился на секунду, посмотрел на нее внимательно, как не смотрел уже давно, и тихо сказал:
— Люба… я тебя обожаю.
Она не ответила. Только чуть дернула плечом, будто отмахнулась от лишних слов, и ускорила шаг. Но обогнав мужа, довольно улыбнулась.
«Надо было пацану разможжить подбодородок, чтобы я его по клочкам собрала и услышала наконец-то то, о чем мечтать перестала».
В палате было тихо. Валерик спал, маленький, спокойный, с аккуратной повязкой, и дыхание его было ровным, почти неслышным.
Надя подошла к кроватке, наклонилась, и слезы снова выступили на глазах — теперь уже другие — тихие, благодарные. Олег вошел следом, положил руку ей на плечо, и она почувствовала, как он рядом — надежно, навсегда.
Любовь Петровна подошла тихо, надела очки, посмотрела на спящего малыша внимательно, профессионально, но в этом взгляде уже не было холодной отстраненности. И именно в этот момент стало ясно: что-то в ней окончательно сдвинулось и встало на другое место.
Надя окинула всех взглядом — Олега, Валерия Ивановича, Любовь Петровну, будто проверяя, хватит ли у нее сейчас сил произнести вслух то, что давно надо было сказать мужу, да как-то что-то мешало, но теперь она понимала почему. Вот оно — самое время. Она произнесла, почти извиняясь:
— Думаю, что Олежка на меня не обидится, если это услышат все, а не он первый.
Олег поднял на нее глаза, не сразу понимая, о чем она говорит, в его взгляде еще жила тревога после пережитого, остаточное напряжение, которое не отпускает сразу, даже когда опасность миновала.
— Ой… — спохватилась Надя, словно вдруг вспомнила о самом очевидном. — Любовь Петровна, спасибо вам большое.
— Ты уже говорила, — остановила ее та, и в голосе действительно почти не осталось прежней колкости, лишь привычная сдержанность и усталость человека, который слишком многое сегодня взял на себя.
— Да, я уже говорила… простите, — Надя запнулась, глубоко вдохнула. — Я другое хотела сказать.
Она посмотрела прямо на Олега, уже не отводя взгляда, будто от этого зависело, сможет ли она договорить до конца.
— В общем, Олег… у нас будет ребенок.
На секунду стало так тихо, что было слышно, как где-то в коридоре щелкнула дверь.
Олег словно не сразу понял смысл слов, будто они долетели до него с опозданием, и только потом лицо его медленно изменилось — ушло напряжение, освободились плечи, глаза потемнели, наполнились чем-то влажным, теплым.
— Ребенок?.. — переспросил он глухо, больше для себя, чем для нее.
В палате на мгновение повисла пауза. Надя кивнула. Он шагнул к ней, обнял осторожно, словно боялся неловким движением спугнуть это хрупкое, только что озвученное счастье, прижал губы к ее виску и тихо выдохнул:
— Спасибо тебе… Надя.
Валерий Иванович отвернулся к окну, чтобы никто не видел, как он улыбнулся, и как на мгновение дрогнул подбородок.
Любовь Петровна молчала несколько секунд, глядя на Надю пристально, почти испытующе, как всегда делала, когда волновалась больше всего. Потом чуть поджала губы — жест знакомый, почти родной — и сказала, вроде бы сухо, но голос все-таки предательски дрогнул:
— Ну что ж… — она вздохнула. — Очень надеюсь, что этот ребенок хотя бы не заставит нас гадать, на кого он похож. А то Олег у нас человек конкретный, ему бы ясность. Я шучу, — добавила она уже тише. — Ты же понимаешь… Я просто… — она махнула рукой. — Гормоны, наверное. Или возраст. Сама не знаю. Старею… Вот уже и до внуков дожила.
И Надя вдруг поняла: что-то в этой женщине окончательно сдвинулось. Не сразу, не словами — внутри. И назад уже не вернется.
Олег усмехнулся и выдохнул с облегчением:
— Мам, ты неисправима.
— Зато честная, — буркнула она и вдруг неожиданно добавила: — Береги себя, Надя. Теперь тебе это особенно нужно. Ну зачем ты прилетела? — вдруг принялась она увещевать громким шепотом. — Тебе нельзя, и знаешь…
И именно в этих простых словах заботы, сказанных с нажимом, но без насмешки, Надя услышала то, чего раньше никогда не слышала от свекрови: принятие.
Потом они сидели в палате молча. Валерик спал, раскинув ручки, дышал ровно, чуть посапывая, и этот звук был сейчас важнее любых разговоров, объяснений и обещаний. Белые простыни, приглушенный свет, тихие звуки в коридоре — все остальное будто отступило, оставив только то, что здесь и сейчас.
Надя сидела рядом с Валериком, не решаясь дотронуться, словно боялась нарушить хрупкое равновесие, и только смотрела — жадно, до боли в глазах, впитывая каждый вдох сына. Олег — рядом, положив руку ей на плечо, не сжимая, не утешая — просто был. Так, как бывают рядом только самые близкие.
Валерий Иванович устроился у окна, скрестив руки на груди, и время от времени бросал взгляд на малыша, будто проверяя — все ли на месте, все ли идет правильно. Он ничего не говорил, но в его позе, в этой нарочитой сдержанности, было столько напряженной заботы, что слова казались лишними.
Любовь Петровна сидела чуть в стороне. Спина прямая, руки сложены на коленях. Она смотрела на ребенка долго, внимательно и… совсем не по-врачебному. Иногда ее губы едва заметно шевелились, будто она что-то мысленно приговаривала — не то молитву, не то привычную формулу собственной уверенности.
Никто не говорил ни о случившемся, ни о страхе, ни о том, что могло бы быть иначе.
Их молчание было не пустым — оно было наполненным. В нем не было неловкости, не было желания разрядить паузу. Это было молчание людей, которые пережили одно и то же и теперь просто дышат в унисон. Так молчат только в семье.
Чужие стараются заполнить тишину словами, вопросами, движениями. Семья — нет. Семья умеет быть рядом без объяснений, без оправданий, без необходимости что-то доказывать.
Они просто ждали, когда Валерик проснется. И в этом ожидании уже было все — вера, Любовь и Надежда. Две из них в этой семье писались с большой буквы. А третьей только предстояло начать свою жизнь.
Татьяна Алимова