В детстве была у меня маска. Старая, картонная. Заяц. Не покупная красота, а домашнего производства: обмотанный ватой каркас, две чёрные бусины-глаза и одно ухо на тросике уж и не помню от чего, которое вечно норовило отвалиться в самый ответственный момент. Чтобы его удержать, нужна была особая сосредоточенность. В этой сосредоточенности и рождался тот самый Заяц — не я, а существо из параллельного мира, где можно стучаться в любые двери.
А у моего лучшего друга Димки из третьего подъезда был Волк. Грозный, из папье-маше, с фанерными клыками. Он так тяжёло сидел на голове, что Димка ходил, слегка склонившись, как истинный, уставший от голода хищник. Наша ватага — это был маленький бестиарий советского подъезда: раненный Заяц, утомлённый Волк, Снегурочка из марли и блёсток (это была Вика с пятого этажа) и Медведь (брат Димы Славик в коробке с прорезями для глаз).
Ритуал перевоплощения был строг. Сначала выворачивали наизнанку свои пальтишки — подкладкой наружу, клетчатой, домашней. Становились призраками из бабушкиного сундука. Потом брали в руки Главный Инструмент — не атрибут, а суровую реальность: синий брезентовый мешок от сменной обуви, обычно хранивший в себе тоску по урокам физкультуры. Теперь ему предстояло стать сокровищницей.
И мы шли. Обходили все шесть подъездов своей пятиэтажки. Стучали. Нам открывали. И мы начинали «колядовать» — то есть, отчаянно сбиваясь и перебивая друг друга, выкрикивать заученные стишки про звезду, мороз, воробья и бороду из ваты. Волк угрюмо молчал. Заяц придерживал ухо. Снегурочка улыбалась. Медведь просто был.
И происходило чудо — нам улыбались. Серьёзные соседи, с которыми в подъезде при встрече обычно не знали, о чём говорить. В мешок летела дань: конфеты «Мишка на Севере», «Раковые шейки», сосалки "Дюшес" целые, налитые соком яблоки. А в одной квартире, где пахло хвоей и чем-то невероятно заграничным, — дали по мандарину. Каждому. Это была высшая награда. Пик счастья советского школьника. Мы выходили на лестничную клетку, и запах цитруса перебивал запах кошачьего туалета и прочие запахи. Это был запах победы.
А потом — был финальный священный ритуал. У кого-то на кухне мы высыпали добычу на старый стол. Делили «по-братски», с суровой детской справедливостью: «Волку — две карамельки, он мешок таскал. Зайцу — эту шоколадную, он громче всех читал и уху не дал отпасть. Снегурочке — яблоко, она девчонка. А мандарины… мандарины съедим сейчас все вместе». И ели, чувствуя, как взрываются во рту капли иного, солнечного мира.
В эту ночь взрослые играли в то, что верят нам. А мы играли в то, что мы — настоящие ряженые, несущие весть. Это был всеобщий, молчаливый сговор на маленькое чудо. Не религиозное, а человеческое. Мир на час становился уютнее, добрее и справедливее. Заяц мог получить свою конфету. А серьёзный дедушка-инженер — повод улыбнуться и на минуту вернуться в своё, довоенное детство.
Счастливое советское детство. Оно было таким — из картона, ваты, брезентового мешка и всеобщей, тихой договорённости о перемирии.
А у вас был такой «код доступа»?
Каким был ваш Заяц или Волк? Или вы были по ту сторону двери — тем, кто слушал сбивчивые стихи и выбирал, какую именно конфету отдать пришедшим духам сочельника?
Что вы делали в ту тихую ночь перед звездой? Ждали гостей? А может, гадали — на воске, на яблочной кожуре, на чём-то ещё, что казалось тогда проводником в будущее, где не будет ни картонных масок, ни брезентовых мешков, но, возможно, будет не хватать именно этой простой магии?
Приглашаю в наш тёплый телеграм-канал, где можно прочитать, послушать и увидеть эту и другие истории