Витька умер глупо. Не геройски.
Он работал сторожем на заброшенной лесопилке в тридцати километрах от города. Работа «не бей лежачего»: сиди в утепленном вагончике, топи буржуйку, раз в час обходи периметр.
В ту ночь ударило минус тридцать восемь. А у Витьки, как назло, сердце прихватило. Врачи сказали — мгновенная остановка. Он вышел покурить на крыльцо в одной тельняшке, сел на ступеньку и... остыл. Нашли его только утром, уже «стеклянного», покрытого инеем.
Я приехал на лесопилку через девять дней. Нужно было забрать Витькины вещи: старый бушлат, радиоприемник и документы.
Новый сторож, дерганый мужик по имени Семён, встретил меня странно.
В вагончике стояла адская, невыносимая жара. Градусов сорок, не меньше, как в бане. Буржуйка раскалилась до вишневого свечения, гудела, как турбина. Семён сидел в одних семейных трусах, мокрый от пота, волосы прилипли к лбу. Но дрова он подкидывал с маниакальным упорством.
— Ты чего парную устроил? — спросил я, мгновенно взмокнув в зимней куртке. Дышать было нечем, воздух был сухой и горячий.
Семён посмотрел на меня безумными, красными от бессонницы глазами.
— Не глуши мотор, парень, — прохрипел он вместо приветствия. — Забирай шмотки брата и вали отсюда. Солнце садится.
— С чего вдруг? — я нахмурился, расстегивая пуховик. — Я, может, помянуть хотел. Место его последнее...
— Некого тут поминать, — Семён нервно дернул щекой и покосился на дверь. — Ходит он.
— Кто?
— Витька твой. Вторую ночь ходит. Как меня прислали, так и начал.
Я усмехнулся. "Белочка". Классическая сторожевая "белочка" от одиночества и паленой водки.
— Допился ты, дядя. Витьку похоронили.
— Да плевать мне, где его закопали! — взвизгнул Семён, и голос его сорвался на фальцет. — Тело там, а холод здесь остался! Он ровно в три ночи приходит. Скребется. И ноет. «Сёма, — говорит, — пусти. Я закоченел совсем. У вас там тепло, дай хоть руки погреть».
Мне стало не по себе. Захотелось дать мужику в морду за такие слова о брате.
— Ты рот закрой.
— А ты останься, — вдруг тихо, со злорадством сказал Семён. — У тебя машина все равно не заведется. Аккумулятор старый, я видел, как ты фарами мигал. Мороз крепчает. К ночи сорок пять обещают. Останься. Послушаешь.
Он накаркал. Моя старая «Нива» крутила стартер вяло, с натугой, а потом сдохла окончательно. Связи в этой яме не было. Идти пешком тридцать километров в такой мороз — самоубийство. Пришлось возвращаться в душегубку.
Мы сидели молча. Семён пил чифир, руки у него тряслись, кружка стучала о зубы. Печка ревела. Я сидел в футболке, обливаясь потом, но Семён не разрешал даже форточку приоткрыть.
— Тепло упускать нельзя, — бормотал он. — Тепло — это жизнь. А он пустой. Ему много надо.
На часах было 02:55.
Снаружи, за тонкими стенами вагончика, трещали от мороза сосны. Звук был как выстрелы.
В 03:00 ветер стих. Наступила ватная, мертвая тишина.
А потом по металлической двери снаружи провели чем-то твердым.
Скри-и-ип.
Медленно. Протяжно. Как гвоздем по железу. Или костяным пальцем, твердым, как лед.
Я вздрогнул. Семён сжался в комок на нарах, обхватив колени руками.
— Сёма... — голос был глухим, будто говорили через подушку. Но это был Витькин голос. Я узнал его сразу. Родные интонации, та же хрипотца. — Сёма, открой. Не будь гнидой.
Я вскочил.
— Витя?
— Серега? — голос за дверью оживился, в нем появилась радость. — Это ты, братишка! Ты приехал! Ты за мной?
— Витя, ты же... ты же умер, — я стоял посреди вагончика, чувствуя, как липкий страх ползет по спине.
— Умер, Серега. Ой, как умер, — голос заскулил, жалобно, по-детски. — Тут холодно, брат. Так холодно. Земля ледяная, доски сырые. Я не чувствую ног. Пусти меня к печке. Я только погреюсь минутку и уйду. Честное слово. Ну пусти!
Я сделал шаг к двери. Разум кричал, что это бред, галлюцинация, коллективный психоз. Но сердце... Это же брат! Ему там холодно!
— Не смей! — заорал Семён, хватая меня за руку. — Не открывай! Это не он! Это холод!
— Пусти, сука!
Я отшвырнул сторожа. Подбежал к двери. Рука легла на массивный железный засов.
Засов был мокрым от конденсата, но под пальцами я почувствовал не влагу, а обжигающий холод. Металл промерзал прямо на глазах, несмотря на жару внутри.
— Сереженька, открой, — просил голос уже требовательнее. — Пальцы отваливаются. Больно мне. Открывай!
Я уже начал отодвигать тяжелую щеколду, когда взгляд упал на маленькое окошко рядом с дверью. Оно было наглухо запотевшим от пара.
Я машинально, одним движением рукава, стер влагу со стекла.
В глаза ударила чернота ночи.
А потом из этой черноты к стеклу прижалось лицо.
Оно было синим, раздутым, как переспелый баклажан. Кожа на щеках лопнула от мороза, края ран были белыми, бескровными. Рот был открыт в неестественной, широкой улыбке, полной черных зубов.
Но страшнее всего были глаза.
Белые. Полностью покрытые матовой коркой льда. Без зрачков.
И этот лед... он полз сквозь стекло. Я видел, как иней стремительно разрастается по внутренней стороне окна, прямо от того места, где снаружи прижалось лицо мертвеца.
Он не дышал. Стекло не запотевало снаружи.
Он высасывал тепло.
Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин.
— ОТКРЫВАЙ! — голос изменился мгновенно. Стал нечеловеческим, гулким, как треск льда на реке. — ЖАРКО ВАМ ТАМ! ДЕЛИТЕСЬ!
Я отпрянул от двери, как ошпаренный, и всем весом навалился на засов, загоняя его обратно.
— Уходи! — заорал я. — Уходи!
Удар в дверь был такой силы, что вагончик подпрыгнул на блоках. Штукатурка с потолка посыпалась нам на головы.
— ЖАДНЫЕ! — ревел голос снаружи, и от этого рева дрожали стены. — ТЕПЛЫЕ! ЖИРНЫЕ! ОТДАЙТЕ ТЕПЛО!
Семён кинулся к печке и начал швырять туда всё, что горело: остатки дров, табуретку, старые газеты, мою куртку.
— Жги! — орал он, брызгая слюной. — Больше жара! Он не любит жар!
Мы топили печь как безумные. Вагончик раскалился так, что подошвы ботинок начали плавиться и липнуть к линолеуму.
А снаружи кто-то ходил вокруг, тяжело хрустя снегом, и скреб стены когтями. И от каждого прикосновения железо внутри покрывалось пятнами инея. Гвозди в стенах белели, шляпки обрастали снежной шубой прямо в сорокаградусной жаре.
Он ушел только с первым светом. Просто перестал выть и скрестись.
Когда солнце встало и осветило лес, мы решились открыть дверь. Замок пришлось отбивать молотком — он смерзся в монолит.
На улице было тихо. Мороз спал до безобидных двадцати.
Все стены вагончика снаружи были исцарапаны. Глубокие борозды, содранная до металла краска, словно зверь пытался вскрыть консервную банку.
Но самое жуткое было на деревянном крыльце.
Там, где ночью стоял «брат», в толстых досках остались следы босых ног.
Древесина в отпечатках стала черной и хрупкой, как уголь. Но это был не огонь.
Я тронул след пальцем, и дерево рассыпалось в черную пыль.
Оно было выжжено абсолютным, мертвым холодом, которого не бывает в мире живых.
Я забрал Витькины документы и уехал. Семён уехал со мной, бросив вагончик открытым.
Больше я туда не возвращался.
Но теперь, когда зимой батареи в квартире остывают хоть на градус, я просыпаюсь в холодном поту. Мне кажется, что я слышу, как кто-то скребется в стеклопакет пятого этажа и шепчет родным голосом:
«Братишка, пусти погреться...»
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #зимняясказка #мистика #реальныеистории