Марта варила зелье уже третий час, когда в дверь её лавки постучали. Она не подняла головы — посетители всегда приходили не вовремя, когда ртутная настойка требовала непрерывного помешивания против часовой стрелки ровно двести раз.
— Закрыто, — бросила она в сторону двери. — Приходите завтра.
Но дверь распахнулась. На пороге стояла девушка лет двадцати, бледная, с лихорадочным блеском в глазах.
— Вы Марта? Ведьма Марта?
— Травница, — поправила та, не отрываясь от котла. Сто восемьдесят один, сто восемьдесят два... — И я сказала: закрыто.
— Мне нужен отвар забвения.
Рука Марты дрогнула. Она едва не сбилась со счёта. Сто девяносто семь, сто девяносто восемь...
— Не делаю, — процедила она сквозь зубы. — Двести. — Она отставила ложку и наконец обернулась к незваной гостье. — Отвар забвения — запретная магия. За него можно лишиться лицензии.
Девушка шагнула внутрь. В руке у неё дрожал свёрток, завёрнутый в детское одеяльце.
— Прошу вас, — её голос надломился. — Я не могу больше помнить. Не могу просыпаться каждое утро и вспоминать, что её нет. Не могу видеть её комнату, её игрушки, её... — Она задохнулась от слёз.
Марта смотрела на свёрток. Она знала, что там. Локон волос. Детская пинетка. Фотография. Якоря памяти, которые нужно было сжечь в пламени отвара, чтобы воспоминания растворились навсегда.
— Сколько времени прошло? — тихо спросила она.
— Два месяца.
— Это слишком рано. Боль — это...
— Не говорите мне про исцеляющую силу времени! — выкрикнула девушка. — Вы не знаете, каково это!
Марта медленно прошла к дальней полке. Там, за банками с сушёной лавандой и корнем мандрагоры, стояла маленькая деревянная шкатулка. Она не открывала её двадцать лет.
Внутри лежали детская погремушка и выцветшая фотография мальчика с её глазами.
— Знаю, — сказала Марта. — Я знаю лучше, чем вы думаете.
Девушка замерла.
— И вы... вы выпили отвар?
Марта покачала головой.
— Я сварила его. Стояла над котлом, держала в руках эти вещи, готовая бросить их в огонь. — Она провела пальцами по погремушке. — Но в последний момент поняла: если я забуду боль, я забуду и его. Его смех. Как он называл звёзды "дырками в небе". Как боялся грозы и засыпал только у меня на руках.
Она закрыла шкатулку и повернулась к посетительнице.
— Память — это всё, что у нас остаётся от тех, кого мы любим. Даже если она режет, как битое стекло. Особенно тогда.
Девушка смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Слёзы текли по её щекам.
— Но я не могу... Я не справлюсь...
— Справитесь, — Марта взяла её за руку. — Не сегодня. Не завтра. Но однажды проснётесь и сможете вспомнить её улыбку раньше, чем боль. И это будет победа.
Долгая пауза повисла в воздухе, наполненном запахом трав и дыма. Наконец девушка кивнула, прижимая свёрток к груди.
Когда дверь за ней закрылась, Марта вернулась к котлу. Ртутная настойка была безнадёжно испорчена — слишком долго стояла без помешивания. Придётся начинать заново.
Но это было неважно. Некоторые вещи стоили испорченного зелья.
Она открыла шкатулку ещё раз, провела пальцами по фотографии сына и тихо прошептала:
— Спокойной ночи, мой мальчик. Мама помнит.
И боль, острая и знакомая, пронзила её сердце. Но вместе с ней пришло и другое — тёплое воспоминание о том, как он смеялся, когда она показывала ему фокусы с цветным дымом.
Марта улыбнулась сквозь слёзы и принялась отмерять ингредиенты для новой настойки.
Некоторые раны не должны заживать слишком быстро.