Если бы собаки умели говорить, моя работа была бы гораздо проще и сильно скучнее.
К счастью (или к несчастью для людей), они не умеют. Они используют всё, что есть под лапой: уши, хвост, спину, угол кабинета, стул, да хоть меня — как мобильный щит.
Когда собака прячется за владельца — всё понятно. Мир страшный, врач в белом халате тоже, хозяин — единственная опора. Так должно быть.
Но когда собака прячется за ветеринара — это повод притормозить и посмотреть повнимательней, кто тут вообще кого боится.
В тот день я уже немного злился на жизнь. Третий подряд приём с одинаковым сценарием:
«Ой, доктор, сделайте чудо за пять минут, только без анализов, без намордника, без денег и желательно прямо через переноску».
Я как раз успел выдохнуть между пациентами и допить холодный кофе, когда администратор зашла в кабинет и сказала:
— Пётр, следующая — женщина с собакой. Собака крупная, женщина — разговорчивая.
— Прекрасно, — сказал я. — Хоть кто-то сегодня точно здоров.
Дверь открылась, и в кабинет влетел небольшой ураган.
Сначала — она. Лет сорок с чем-то, яркая, в модной куртке, с маникюром «я вообще-то занятая женщина». Во взгляде — вечное «я всё контролирую».
Следом за ней — он: рыжий метис, что-то между лайкой и двортерьером, килограммов двадцать пять, с умной мордой и глазами, которые бегают быстрее хвоста.
— Здравствуйте! — звонко сказала женщина. — Я к вам, это мы звонили. Я — Ольга, а это наш трус Ватсон.
Собака, услышав слово «трус», дёрнулась, как от шлепка по памяти.
— Ватсон, да? — уточнил я. — Ну что, мистер помощник, давайте знакомиться.
Я сделал шаг вперёд…
И в этот момент Ватсон прошмыгнул сбоку, обогнул хозяйку, меня — и… аккуратно, почти незаметно, встал у меня за спиной.
За мной.
Не перед Ольгой, не в угол, не под стул — а именно так, чтобы я оказался между ним и хозяйкой. Тихо, но очень осознанно.
Я опустил взгляд: собака стояла вполоборота, уши прижаты, глаза — не на меня, на неё. Каждое её движение он отслеживал, будто ждал, во что оно превратится.
— Видите? — радостно сказала Ольга. — Боится врачей ужасно! Трус у нас ещё тот, я вечно над ним смеюсь.
«Врачей», ага. Только прячется он почему-то от вас, подумал я.
Я присел на корточки, слегка отстранился, давая Ватсону пространство. Он тут же сделал маленький шаг за мной. Не ко мне — за меня.
— Ватсон, дружище, — тихо сказал я, — я, конечно, не против быть живым щитом, но давай разбираться, от кого ты меня так усердно прикрываешь.
Ольга тем временем продолжала:
— Он у нас вообще боится всего: пакетов, громких звуков, мужчин в шапках, детей с самокатами. Но он добрый! Да, Ватсон? Ты же добрый трусишка?
Она потянулась к нему наклониться сверху, хлопнула по бокам ладонями, как по дивану. Ватсон дёрнулся так, что у меня внутри у самого что-то сжалось: он не убежал, не огрызнулся — просто вжал голову мне в бедро и замер.
Хорошо знакомая поза: «если я буду очень маленьким, меня, может быть, не заметят».
— Сколько ему лет? — спросил я вслух, а про себя уже отмечал: хвост не поджат до конца, зубы не скалит, дыхание частое, но не паническое — значит, ещё держится.
— Три года, — ответила она. — Из приюта брали. Мы вообще его спасли, можно сказать. Там такие условия были ужасные, ой…
Она закатила глаза: мол, какие мы благородные.
— Сразу к вам в семью? — уточнил я.
— Ну да, а куда же ещё, — фыркнула Ольга. — Я всегда мечтала о собаке. Муж был против, но я сказала: «Хочешь — хочешь, не хочешь — потерпишь». Взяли Ватсона, он был такой жалкий… я его отмыла, накормить, постелила ему в коридоре. Он сразу привязался, да? — она сделала шаг, снова потянулась к нему.
Ватсон ещё теснее прижался ко мне.
Это уже начинало выглядеть странно даже для меня.
— Давайте так, — предложил я. — Для начала я его осмотрю.
— Конечно! — радостно согласилась Ольга. — Он у нас здоровый, как бык, только трус. Ничего не бойся, дурашка, доктор хороший. Ну, наверное.
За «наверное» я мысленно поставил ей минус в карму.
Я аккуратно взял Ватсона на поводок, отвёл к столу. Встал так, чтобы быть рядом, но не нависать. Он дрожал, но позволял себя трогать: рот проверил, живот потрогал, лапы — всё по классике. Ни рыка, ни попытки укусить — максимум напрягается и поглядывает в сторону двери.
— По здоровью всё вполне неплохо, — проговорил я. — Вес нормальный, зубы живые, сердце стучит. Что вас беспокоит?
— Да в том-то и дело, что ничего! — всплеснула руками Ольга. — Я просто устала от его вот этого всего. Он, понимаете, боится всего. Грома, фейерверка, пылесоса, гостей. Как только кто-то приходит — прячется. Один раз даже в ванной сидел, пока гости были. Ну что это за собака? Я же хотела нормального пса.
— А «нормальный» — это какой? — уточнил я.
Ольга тут же отрапортовала:
— Чтобы охранял. Чтобы ко мне тянулся. Чтобы со мной гулял радостно, а не тянул домой. Чтобы не шарахался от шалоболок во дворе…
На слове «охранял» Ватсон чуть дрогнул.
— Он в приюте боялся? — спрашиваю.
— Конечно, — махнула она рукой. — Там же ад. Он в угол забился, когда мы пришли. Но ко мне вроде подошёл. Ну, как подошёл… я его сама вывела, наверное.
«Вывела» в её устах прозвучало как «вытащила за шкирку».
Пока мы разговаривали, я всё время ощущал на себе лёгкое, тёплое касание — это Ватсон буквально прижимался мне к ноге, как к стене. При этом он не просил у меня защиты — не жалобный был взгляд, а именно оценивающий: «ты будешь бить или нет?».
Ольга продолжала рассказывать, как у них «всё замечательно», но собака — трус.
— Я с ним занимаюсь, — уверяла она. — Дрессировщик к нам приходил, я книжек начиталась. Я же не какая-нибудь. Да, Ватсон? Но он упрямый. Если боится — всё. Сядет за мной, спрячется. Вон, видите, опять за вас залез. Трус. Ха-ха.
Она нервно рассмеялась, как будто ей очень важно, чтобы всё выглядело смешным, а не тревожным.
— А что делает муж, когда он боится? — как бы невзначай спросил я.
— Муж? — Ольга чуть смутилась. — Ну… кричит иногда. Типа «чего ты воешь, придурок, хватит дрожать». Он вообще считает, что это «собака-овощ». Но я ему не даю. Я за Ватсона горой, если что.
«Горой» — это интересно. Гора, за которой почему-то собака сейчас прячется именно за меня.
— Смотрите, — сказал я. — По здоровью у него всё нормально. Но страх — это не просто так. Что-то его пугает.
— Да всё его пугает! — всплеснула Ольга. — Я даже думаю, может, у него травма с детства. Ну там били, издевались…
На слове «били» Ватсон икнул, как от внутреннего толчка.
Я посмотрел на него и вдруг понял, что не хочу продолжать это шоу внутри кабинета. Слишком много знакомых интонаций, слишком мало пространства.
— Ольга, — сказал я, — давайте так: сейчас формальную часть запишем, а потом я бы хотел с вами выйти в коридор на пару минут. Один вопрос обсудим. Собаку оставим здесь на минуточку, ладно?
— А он не обнаглеет? — подозрительно спросила она. — Один, без меня?
Я мысленно хмыкнул: «Как интересно, вы боитесь, что он без вас обнаглеет, а не наоборот». Но вслух сказал:
— Не обнаглеет. Я рядом, дверь не закрою. Посмотрим, как он себя поведёт без вас.
Она ещё секунду посопротивлялась, но потом согласилась.
Мы вышли в коридор. Я специально оставил дверь приоткрытой, чтобы видеть и Ватсона, и Ольгу.
Собака в первые секунды растерялась: оглянулась, посмотрела на дверь, на меня, потом спокойно улеглась у порога. Не скулил, не лаял, не метался. Просто улёгся лицом к щели, будто думая: «ну, ушли и ушли, подожду».
— Видите? — тихо сказал я. — Без вас он не панически боится. Он просто волнуется и ждёт. Он не бросился в угол, не спрятался под стол.
Ольга скрестила руки на груди:
— Ну, вас-то он не боится. Вы врач.
— Обычно всё наоборот, — заметил я. — Врача боятся больше всех. Тут что-то другое.
Я вздохнул. Самые неприятные разговоры всегда начинаются с фразы «только не обижайтесь».
— Смотрите, Ольга, — сказал я мягко. — Я сейчас скажу одну вещь, и она вам может не понравиться. Но я обязан это сказать как человек, который видит вашего пса.
Она тут же напряглась:
— Что с ним?
— С ним — всё нормально для собаки, которая живёт в постоянном напряжении.
Её лицо вытянулось:
— В каком ещё напряжении? У него лучшая жизнь: диван, корм, игрушки, море любви!
Я кивнул:
— Диван, корм и игрушки — это замечательно. Но для собаки важнее другое: предсказуемость и безопасность.
Я указал на дверь, за которой спокойно лежал Ватсон.
— Он не боится ветклиники, звуков, меня. Он боится… реакции людей. Вашей, мужа, гостей. Любого громкого «ха-ха» и «да перестань ты».
Ольга покраснела:
— Я никогда его не била! — резко сказала она.
— Я этого и не говорю, — спокойно ответил я. — Но вы над ним смеётесь. Постоянно называете трусом, идиотом, «овощем». Муж орёт. Возможно, кто-то из гостей любит попугать: хлопнуть дверью, крикнуть, стукнуть по полу. Для вас — шутки, для него — мир, где в любой момент прилетит.
Она открыла рот, чтобы возразить, и внезапно замолчала. Я увидел, как у неё в голове вспыхнули отдельные сценки:
«Да перестань дрожать, что ты как ненормальный»,
«Ой, посмотрите, какой трус, идём, мальчики, напугайте его».
— Но я же… — начала она тише. — Я же… его люблю.
— Верю, — кивнул я. — Только любовь без границ и уважения к страхам — это для собаки странная штука. Он любит вас тоже. Но прячется за первого взрослого, который в комнате не смеётся над его страхом. Сегодня это я. Завтра это может быть кто угодно другой.
Я замолчал, давая ей время.
— То есть вы хотите сказать, — медленно проговорила Ольга, — что он прячется от меня?
— Он прячется не от вас как от человека. Он прячется от вашего способа с ним обращаться, — исправил я. — Для него вы — непредсказуемая громкая сила. Сегодня ласкаете, завтра кричите, послезавтра зовёте соседских детей «посмеяться над трусом». Вы это можете делать в шутку, без злого умысла, а его нервная система записывает всё иначе.
Она вздрогнула:
— Ну мы же… я же просто… Как…
Я не добивал.
— Ватсон не «трус». Он — собака, которая один раз уже побывала в месте, где жизнь зависит от чужого настроения, — напомнил я про приют. — И теперь попал в семью, где всё решают интонации и крики.
Ольга опёрлась о стену. Голос стал тише:
— Мы… дома часто ругаемся. С мужем. И муж на него тоже орёт, да. Он говорит, что собака «психованная бабская», ну…
Она махнула рукой.
— Когда вы ссоритесь, что делает Ватсон? — спросил я.
— Прячется, — прошептала она. — В ванной. Или между стиральной машиной и стеной. Я его оттуда вытаскиваю, говорю: «Ну что ты, иди сюда, всё же нормально». А он… дрожит.
Я кивнул:
— Вот у него всё это и сложилось в одну картинку. Громкий голос = беда. Шутки над его страхом = небезопасно. Поэтому, как только понимает, что «может прилететь», ищет того, кто спокойнее. Вот и всё. Никакой мистики.
Мы ещё немного постояли. В коридоре кто-то прошёл с переноской, вдалеке гавкнула собака, кто-то позвал «Мурку» на приём.
Ольга молчала. Лицо у неё было уже не «я всё контролирую», а «я вообще не понимаю, что делала все эти три года».
— И что теперь? — наконец спросила она. — Я ужасная хозяйка?
— Вы — обычная, — честно ответил я. — Которой никто не объяснил, что «посмеяться над трусом» для собаки больно почти так же, как шлёпнуть. Что громкие ссоры и постоянное «ой, да ладно тебе, чего ты боишься» забивают по нервной системе не хуже плохого опыта в приюте.
Я вздохнул.
— Но раз вы сюда пришли проверить, а не «сдать» его, значит, у вас есть шанс всё исправить.
Она вскинула на меня глаза:
— Как?
— Для начала — перестать над ним смеяться, — перечислил я. — Уберите из лексикона «трус», «придурок», «овощ», «ненормальный». При муже — тоже. Хотите шутить — шутите про друг друга, а не про того, кто от вас зависит.
Она слабо усмехнулась:
— Муж будет в восторге.
— Мужу можно объяснить проще, — сказал я. — Собака, которая вас боится, не будет вас охранять. Она будет прятаться. Если он хочет «нормального пса» — пусть начинает с нормального отношения.
Ольга опустила глаза, сжала ремешок сумки.
— Мы раньше думали, что он меня ревнует к мужу, — вдруг сказала она. — Потому что всегда лезет ко мне, а не к нему. А оказывается…
— Оказывается, вы для него — тоже источник непредсказуемости, — мягко закончил я. — Просто он к вам ещё и привязан, поэтому не убегает, а прячется за первого, кто спокойней.
Мы вернулись в кабинет.
Ватсон лежал у двери, как и положено порядочной собаке, которая ждёт свою стаю. Увидел нас — встал, встряхнулся, посмотрел на Ольгу. Взгляд был не обвиняющий, а просто настороженный.
Она вдруг присела на корточки и, к моему удивлению, не стала хлопать его по бокам, не стала заливаться смехом. Просто протянула руку, ладонью вперёд, осторожно:
— Ватсон… иди сюда.
Он подошёл. Не с восторгом, медленно, шаг за шагом, как человек, который впервые в жизни заходит в кабинет к психологу. Понюхал её пальцы, моргнул.
И тут случилась вещь, которая иногда бывает в моей работе и которую я никогда не надоест наблюдать.
Ольга внезапно расплакалась.
Не театрально, не с истерикой — тихо, по-настоящему. Смахнула слезу ладонью, проморгала тушь и шёпотом сказала:
— Прости дуру. Прости, пожалуйста. Я правда… не понимала.
Ватсон не умел говорить «ничего, бывает». Он сделал по-собачьи: подошёл ближе и ткнулся ей лбом в грудь. Без фанфар, без хвостофеерии. Просто сказал: «я здесь».
Я дал им пару минут и занялся записями. В карточке сухо написал:
«Поведенческая тревожность, привязанная к громким/непредсказуемым стимулам. Рекомендовано: работа с инструктором по мягкой дрессировке, снижение уровня шумового стресса в доме, запрет на высмеивание и физические воздействия, предсказуемый режим».
А по-человечески это означало: «перестаньте превращать жизнь собаки в вечное «ща как бахну — посмеёмся».
На прощание я ещё раз сформулировал главное:
— Ольга, собаки очень простые: они прячутся за тем, с кем им безопасней.
Сегодня это я. Если вы будете рядом с ним тихой, предсказуемой, устойчивой — он начнёт прятаться за вас, как и должно быть.
Она кивнула:
— Я поняла. Пётр… спасибо, что вы мне это сказали. Я правда думала, что он просто «из приюта травмированный».
— Он действительно из приюта и действительно травмированный, — поправил я. — Но второй этаж травмы вы ему уже сами достраивали. Хорошо, что вы остановились вовремя.
Через пару месяцев они пришли снова — просто за прививкой.
Я сразу понял, что что-то изменилось, ещё до того, как они вошли в кабинет: в коридоре было слышно, как Ольга говорит спокойным, нормальным голосом, без театрального «ой, ну иди же, трусишка».
Зашли. Ватсон впервые зашёл перед хозяйкой, не прикрываясь ею и не выстреливая за спину. Хвост не поджат, уши настороженные, но не липнут к затылку. Посмотрел на меня, махнул хвостом и… встал рядом с Ольгой, легко касаясь её бедра.
Не за мной. С ней.
— Ну что? — спросил я, улыбаясь. — Продолжает прятаться за врачей?
Ольга усмехнулась:
— Наоборот. На прошлой неделе я крикнула на мужа, он за меня спрятался. Муж, а не собака.
Мы все трое засмеялись — уже по-нормальному, без подкола.
— Я стараюсь, — серьёзно сказала она. — Мы с дрессировщиком занимаемся, я после вас того этого почитала, роликов посмотрела. И знаете… он меньше стал бояться. Всё так же не любит фейерверки и пылесос, но хотя бы не дрожит при каждом звонке в дверь.
Она посмотрела на Ватсона и уже другим тоном добавила:
— И я больше не называю его трусом. Он у меня… осторожный. Мы так решили.
Ватсон, видимо, тоже был «за», потому что ровно в этот момент слегка лизнул ей руку — без истерики, просто констатировал: «да, решили».
Когда люди говорят: «Собака меня не слушается», «он меня не любит», «она прячется от меня», — очень хочется отвести их в условный коридор и показать, как выглядит их собака, когда о них не думает.
Иногда оказывается, что животное совершенно спокойно переносит клинику, таблетки, уколы — и трясётся только дома. Не от ракеты, не от грозы, а от любви, которая очень громкая, очень нервная и очень непредсказуемая.
Собаки не умеют объяснять на человеческом:
«Мне страшно, когда ты ржёшь надо мной перед гостями»,
«Мне больно, когда ты называешь меня трусом»,
«Мне небезопасно, когда каждый день дома маленькая война».
Они умеют только прятаться — за дверь, за диван, за ванну… или за первого спокойного человека, который не делает им больно.
И вот в этот момент — когда чужая собака вдруг встаёт за тебя живым щитом, а хозяйка смеётся: «ой, боится врача» — очень важно не посмеяться вместе, а тихо выйти с ней в коридор и сказать:
«Знаете… по-моему, он боится не меня».
Потому что иногда признать это — страшнее, чем услышать любой диагноз.
Зато после этого у собаки появляется шанс снова прятаться за своего человека.
А у человека — шанс наконец-то стать тем, за кого не стыдно спрятаться, если в мире вдруг опять станет громко.