Иногда кажется, что я работаю не ветеринаром, а заведующим складом человеческих секретов.
Кабинет маленький, стол один, лампа одна, а сколько через него проходит несказанного — хоть отдельный архив открывай.
Вот заходит человек с собакой. Официально — «про уши», «про зубы», «про прививки». А неофициально — про то, о чём вслух говорить нельзя. И чаще всего первым это замечает как раз не врач, а собака.
В тот день в дверь кабинета просунулась сначала морда. Рыжая, лохматая, с длинными ушами и глазами «я ничего не брала, оно само за мной пошло». Хвост за дверью работал как электровеник.
Потом в проёме появилась хозяйка. И вот тут картинка перестала быть смешной.
Женщина была… собранная. Неухоженной её точно не назовёшь: аккуратные волосы, чистая куртка, джинсы без дыр, ботинки по сезону. Но вот лицо — как у человека, который давно живёт на автопилоте. Всё правильно, всё по инструкции, а радоваться как-то забылось.
— Здравствуйте, — сказала она, придерживая рыжий вихрь за поводок. — Я к вам по записи. Это Боня.
Боня, услышав имя, подскочила, чуть не вывернула хозяйке плечо и радостно понеслась ко мне, как будто мы с ней уже лет десять знакомы.
— Вот так всегда, — устало усмехнулась женщина. — Всех любит.
Я наклонился, дал собаке обнюхать руки. Девочка, средний размер, что-то спаниельно-дворняжье, хвост пропеллером, взгляд умный. Возраст — около трёх лет, если смотреть по зубам и по той самой молодой наглости в глазах.
— Я Пётр, — представился я. — Что у нас случилось?
Женщина вдохнула, как перед длинной дистанцией:
— Я… даже не знаю, к кому идти, к вам или к кинологу, или уже к психиатру, если честно. У нас собака… ворует.
Боня в этот момент как раз дотянулась языком до моего локтя и выглядела человеком, у которого с моралью всё прекрасно.
— Ворует? — уточнил я. — Еду, вещи, душу?
Я привык, что люди под словом «ворует» понимают разные стадии трагедии — от «утащила носок» до «выкопала заначку».
Женщина скривилась:
— Детские игрушки, — выдохнула она. — И прячет их под кровать. Только их.
Вот тут мне стало интересно.
— Давайте по порядку, — попросил я. — Как вас зовут?
— Оксана, — ответила она. — Мы живём недалеко. Боню взяли два года назад, из приюта. Тогда она ничего не прятала, вела себя как нормальная собака. А вот последние месяцы…
Она закусила губу.
— Месяцы — это сколько примерно? — уточнил я. — Один, два, полгода?
— Четыре, — после паузы ответила Оксана. — Ну… с осени.
Я отметил про себя: люди, как правило, начинают считать с того момента, когда у них самой жизни чётко делится на «до» и «после».
— И что именно делает Боня?
— Она таскает в спальню игрушки, — начала Оксана. — Мягкие, пластиковые, какие угодно, но именно детские. Не мои вещи, не обувь, не носки. Только игрушки. Берёт их из коробки в комнате и тащит под нашу кровать.
— Нашу — это чью?
— Мою, — автоматически ответила она. — Ну… там раньше мы с мужем спали. Сейчас я одна.
Она сказала «одна» так, будто речь шла не только о кровати.
Боня тем временем уже успела уткнуться носом в угол, найти там мой спрятанный от клиентов мячик и теперь ходила кругами, выбирая: играть или дожидаться продолжения драмы.
— Сколько игрушек она туда относит? — спросил я. — Одну, две, все подряд?
— Всё, что найдёт, — устало ответила Оксана. — Я убираю — она опять притаскивает. И всегда — именно под кровать. Я уже и доступ туда перекрывала коробками, она их отодвигает. Как бульдозер.
Я мысленно представил: спальня, кровать, под ней — куклы, машинки, кубики, а вокруг носится рыжая психотерапевтка на четырёх лапах.
— А чей вообще это был… склад? — мягко спросил я. — Игрушки чьи?
Оксана чуть заметно дёрнула плечом:
— Ребёнка, — коротко сказала она. — Сына.
— Сейчас на месте?
— Сейчас он с отцом, — так же коротко ответила она. — В другом городе.
Точка в конце этой фразы была такая жирная, что можно было не добавлять ничего.
Я решил на время закрыть человеческий файл и открыть собачий.
— Давайте сначала Боню осмотрим, — сказал я. — А потом про игрушки.
— Она-то как раз здорова, — отмахнулась Оксана. — Ест, бегает, всё как положено. Если б ещё не это…
«Если б ещё не это» в её голосе на самом деле звучало как «если бы ещё не моя собственная жизнь», но вслух это, понятное дело, не прозвучало.
Я поставил рыжую пациентку на стол. Боня бодро вильнула хвостом, немного повозмущалась, что её не гладят две секунды, и смирилась.
Сердце — в норме, лёгкие чистые, уши слегка грязноваты, но не критично, зубы приличные. Живот мягкий, лимфоузлы не увеличены. По телу — здоровая, крепкая, собачий стандарт «готова носиться, крушить и любить».
— По здоровью у нас всё хорошо, — сказал я. — Что-нибудь ещё в поведении, кроме игрушек, беспокоит?
— Она стала… — Оксана поискала слово. — Навязчивой, что ли. Всё время дома за мной ходит. Раньше могла лечь в коридоре и спать. А теперь — только там, где я. И если я в спальню — она за мной, ложится рядом с кроватью.
Я кивнул:
— Достаёт?
— Уже да, — честно призналась Оксана. — Я же тоже жить хочу как человек. А у меня ощущение, что я везде с хвостом. В душ иду — под дверью лежит. В туалет — под дверью. Ночью встаю воды попить — сразу вскакивает.
— Сколько вы живёте вдвоём?
— Год почти, — сказала она. — Муж съехал весной. Раньше хотя бы кто-то ещё дома был.
Боня, будто понимая, что говорят про неё, положила голову мне на рукав и пристально посмотрела на Оксану. Не с виной, не с «я больше не буду» — скорее с тем самым собачьим «я всё вижу, человек, ты только не падай».
Если отбросить всю поэтику, собачья психика устроена просто.
Собака — это существо стаи. У стаи должно быть логово и щенки.
Если щенков нет, мозг иногда придумывает их из всего, что плохо лежит: носки, тапки, игрушки, мягкие вещи. Особенно это касается сук — у них инстинкт «собрать и охранять» иногда включается вообще без физиологии.
Я видел сук, которые собирали под диваном тапки и рычали, если кто трогал. Встречал стерилизованных «мамочек», у которых подушку нельзя было забрать. Был случай, когда собака забрала под кровать один-единственный носок умершего хозяина и заведовала им год.
Но тут меня зацепило другое: Боня выбирала детские игрушки. И прятала их только в одном месте. И жила при этом с женщиной, у которой ребёнок уехал, муж ушёл, и все делали вид, что всё это просто так совпало.
— Скажите, Оксана, — начал я осторожно, — а вы сами игрушки пытались куда-то убрать? Отдать, продать, выбросить…
— Нет, — слишком быстро сказала она. — То есть… Я пробовала.
Она резко поправила воротник, словно тот стал тесным.
— Как-то раз я сложила всё в большую коробку, — продолжила она, глядя мимо меня. — Сын уехал к отцу на лето, потом… всё затянулось. Мы договорились, что пока ему там лучше. Я… я решила, что, может, так будет проще, если не будет под ногами его вещей.
Она нервно усмехнулась:
— Выпотрошила полку, убрала всё в коробку, поставила в кладовку. Вернулась через час — коробка перевёрнута, половина игрушек по квартире, половина уже под кроватью.
Боня в этот момент тихо вздохнула и лизнула ей пальцы.
— Я думала, она с ума сошла, — сказала Оксана. — Взяла швабру, начала гонять её от кровати, орать: «Отдай! Это всё равно никому уже не нужно!» А она такой взгляд сделала…
Она запнулась и неожиданно вытерла глаза тыльной стороной ладони. Быстро, раздражённо, как человек, который себе плакать не разрешает.
— Какой? — спросил я.
— Как будто я предатель, — выдохнула она. — Как будто я… от сына отказываюсь.
В комнате повисла пауза.
Даже Боня перестала шуршать лапами по столу.
Я, конечно, могу бесконечно долго рассказывать про поведенческую коррекцию, но иногда надо начинать не с собаки.
— Оксана, — мягко сказал я. — Смотрите. Для Бони ваш сын — тоже член стаи. Он был — и вдруг его нет. Совсем. Без объяснений, без запаха, без голоса. Но вещи-то остались. Они пахнут им.
Я увидел, как у неё дрогнули губы.
— Для неё эти игрушки — как… — я поискал сравнение, — как вырезка из газеты для нас. Напоминание, что человек был.
— Я понимаю, — прошептала она. — Но мне больно. Я не могу в этой квартире ни шагу сделать, чтобы что-то его не напоминало. И Боня с этим носится, как будто специально тычет мне в лицо.
Она посмотрела на меня почти с обвинением:
— Я думала, она вредничает.
— Она не вредничает, — покачал я головой. — Она пытается собрать стаю по кусочкам. Ей кажется, что если она сложит эти игрушки в одно логово, под вашу кровать, то вы все снова будете вместе. Есть логово, есть «дети», есть мама. Всё как по книжке.
— Только нет детей, — глухо сказала она.
И вот тут, пока она смотрела в пол, я понял, что мне нужно увидеть всё своими глазами. Не в переносном, а вполне в буквальном смысле.
— А давайте так, — предложил я. — Я к вам как-нибудь заеду. Посмотрю на вашу Боню на её территории. И заодно на эту знаменитую кровать.
Оксана удивлённо моргнула:
— А вы выезжаете?
— Иногда, — кивнул я. — Если чувствую, что в кабинете мы видим только верхушку.
Она чуть подумала и кивнула:
— Приезжайте. Если вы выдержите мои обои и бардак.
Я выдал стандартные инструкции по корму, посоветовал дать собаке чуть больше физической нагрузки, поменьше орать и не играть с ней в «отними игрушку». Но это всё были заплатки. Самое важное нас ждало впереди — в её спальне.
К Оксане я приехал через пару дней, вечером.
Обычный многоэтажный дом, подъезд, запахи супа и стирального порошка, где-то сверху телевизор орёт.
Дверь открыла она. Вид у них с Боней был такой, будто за это время они успели ещё пару раз поссориться и помириться.
— Проходите, — сказала Оксана и отступила в сторону.
Квартира оказалась удивительно аккуратной. Знаете, такая тщательная аккуратность, когда каждая вещь на своём месте, пыль вытерта, магнитики на холодильнике ровно, но воздуха как будто мало.
Боня принесла мне тапок. Не потому что плохо воспитана, а потому что «я что-то должна дать гостю».
— Игрушки где? — спросил я.
— Там, — кивнула Оксана в сторону комнаты.
Мы прошли в спальню. Комната небольшая: кровать, шкаф, тумбочка, на стене — фото. На фото — мужчина, женщина и мальчишка лет десяти, щурится на солнце, в руках у него та же Боня, только поменьше. Все трое улыбаются так, как умеют люди, у которых тогда ещё всё было.
— Это мы два года назад, — пояснила Оксана. — В Сочи.
Голос её стал совсем тонким.
Я присел на пол и заглянул под кровать.
Там была не просто куча хлама, как у большинства нормальных людей. Там был… детский сад.
Маленькая машинка без одного колеса, пластмассовый динозавр, плюшевый заяц с вытертым ухом, мячик, кубики, какие-то смешные человечки из киндеров. Всё это было свалено в кучку, но не хаотично — скорее, как гнездо.
И посреди всей этой горы мелкого счастья — рыжая морда.
Боня лежала, поджав лапы, и смотрела на меня снизу вверх. Взгляд был простой: «нашёл».
Я не знаю, что именно в этот момент щёлкнуло, но я поднял голову и посмотрел на Оксану.
Она стояла, опершись рукой о косяк, и выглядела так, будто её сейчас вывернут наизнанку. Лицо — белое, губы сжаты, в глазах — всё сразу: злость, усталость, обида, и где-то там — такая тоска по собственному ребёнку, что все эти игрушки под кроватью казались семечками.
И я понял, что «мотив» тут не у собаки.
Он у хозяйки.
Собака всего лишь взяла на себя роль того, кто не позволит забыть.
— Она каждую вечер туда лезет, — прошептала Оксана. — Я ей говорю: «Оставь». Она смотрит… как будто я издеваюсь.
Она закрыла глаза на секунду.
— Сын сначала на выходные приезжал, — тихо продолжила она. — Потом реже. Потом у них появилась новая семья, у бывшего. С его стороны всё логично: там дом, двор, своя комната, новая жена со своими детьми.
Она усмехнулась неправильным смехом:
— А тут — двушка, работа, вечная усталость. Мама, которая не улыбается.
Оксана замолчала. А потом сказала то, что, по идее, надо бы говорить не ветеринару, а психотерапевту:
— В какой-то момент я сама стала себя уговаривать, что так правильно. Что ему там лучше. Что я же не алкоголичка, просто… уставшая. И вот эти игрушки под ногами мешали. Я решила: уберу — будет легче.
Она махнула рукой в сторону кровати:
— А Боня решила наоборот.
Я посмотрел на собаку. Та чуть подалась вперёд, положила морду на мячик, как будто накрыла его лапой.
— Оксан, — сказал я. — Смотрите. То, что делает Боня, — очень по-собачьи. Она не понимает ваших договорённостей с бывшим. Она видит: был щенок — нет щенка.
— Он не щенок, — автоматически сказала она. — Ему двенадцать.
— Для неё — щенок, — мягко возразил я. — Вы и сами для неё щенок, если честно. Все люди — большие странные щенки.
Она слабо улыбнулась.
— Она видит: вы ходите по квартире, как по минному полю. Берёте игрушку — каменеете. Слышите мультики из соседской квартиры — мёрзнете.
Оксана чуть дёрнулась, как будто я попал пальцем в синяк.
— Она не может вам сказать: «давай поговорим об этом». Она делает то, что умеет: собирает в логово всё, что от него осталось. Чтобы вы оба могли хотя бы рядом с этим лежать.
— Я не могу… — выдохнула Оксана. — Я устала так жить.
— Она тоже устала, — кивнул я. — Устала быть единственной, кто помнит, что у этой стаи был ещё один член.
Мы молчали.
Слышно было только, как в другой комнате кто-то из соседей хлопнул дверцей шкафа.
— Что мне делать? — наконец спросила она. — Вы же не скажете, как все: «возьмите ещё одну собаку, детей вам заменит».
— Нет, — фыркнул я. — Я как раз тот странный врач, который считает, что животное никогда никого не заменяет. Максимум — помогает не умереть от тишины.
Оксана слабо усмехнулась.
Я подумал пару секунд.
— Смотрите, — сказал я. — Вам обеим, и вам, и Боне, сейчас очень не хватает одного и того же — понятных правил. У вас хаос. Ребёнок как бы есть, но его как бы нет. Игрушки как бы нужны, но как бы мешают. Вы сами не знаете, можно вам про всё это думать или запрещено.
Она кивнула.
— Вот собака этот хаос и «лечит» по-своему. Не самым удобным способом, но честным. Она говорит: «нет, здесь есть ребёнок, здесь есть стая, я буду за это держаться, пока у меня лапы не отвалятся».
— Это очень больно, — тихо сказала Оксана.
— Да, — согласился я. — Но, может, вы можете сделать так, чтобы боль была не тупой, а хоть немного управляемой.
Я посмотрел на «гнездо» под кроватью.
— Оставьте ей одну игрушку, — предложил я. — Не выкидывайте всё. Выберите вместе какую-то одну — его любимую. И договоритесь: это будет её «ребёнок». Официально. Остальное… уберите, но не в мусорку. В коробку, на антресоль, к маме отнесите, не знаю. Но не швыряйте в ярости.
Оксана побледнела:
— Я же… так и делала, — прошептала она. — Швыряла.
— Она видела, — кивнул я. — И старалась собрать обратно.
Я потёр переносицу.
— И ещё: поговорите с кем-то. Не со мной, я собак лечу. Найдите психолога, подругу, кого угодно, чтобы вы могли сказать вслух все эти страшные мысли, которые вы сейчас сюда притаскиваете в чемодане.
Она хмыкнула:
— Я думала, вы сейчас скажете: «собака чувствует вашу боль».
— Она её не чувствует, она в ней живёт, — поправил я. — Как вы вдвоём в этой квартире.
Мы с Оксаной выбирали игрушку для Бони как будто выбирали имя ребёнку.
В конце концов остановились на плюшевом зайце с вытертым ухом.
— Это он сам так его таскал, — неожиданно улыбнулась Оксана, глядя на зайца. — В садик возил, в поликлинику, везде.
Глаза у неё блестели, но голос был уже живее.
Мы положили зайца обратно под кровать. Остальные игрушки Оксана собрала в коробку. Не резко, не дрожа руками, а спокойно, даже слишком — как человек, который всё-таки решился что-то закончить.
Боня сначала суетилась, пыталась вытащить машинку, потом поняла, что заяц остаётся, и успокоилась. Легла рядом с ним и глубоко выдохнула.
Если бы она умела говорить, я бы поставил деньги на фразу: «ладно, с этого начнём».
Через пару месяцев Оксана снова пришла ко мне — уже в клинику.
Боня влетела в кабинет первым делом, проверила, не завёл ли я тут новых котов без её ведома, и только потом позволила себя взвесить.
— Ну что? — спросил я, записывая цифры в карточку. — Продолжает доморощенную терапию игрушками?
Оксана улыбнулась — по-настоящему, без этой прежней скованности:
— Зайца не отдаёт, — призналась она. — Если достаю стирать, ходит кругами, нюхает машинку, ищет. Потом, когда возвращаю, под носом несёт в спальню. Остальные игрушки не трогает.
Она вздохнула, но уже иначе — как человек, который вылез из воды и стоит на берегу, а не тонет.
— А вы?
— Я… — она чуть помялась. — Я пошла к психологу, как вы говорили. И к юристу тоже. Мы с бывшим пересмотрели договорённости. Сын теперь приезжает чаще.
Она улыбнулась чуть виновато:
— Первое время Боня вообще с ума сходила от счастья. Скакала между нами, как электровеник. Потом, когда он уезжал, ложилась под кровать с этим зайцем. Я думала, она ревнует, а теперь понимаю — она просто… дожидается.
Я кивнул:
— Собаки вообще мастера ждать. Им бы пособие по терпению выписывать.
Оксана посмотрела на Боню:
— Знаете, я раньше думала, что это я её спасла из приюта.
Теперь иногда кажется, что это она меня вытащила из какой-то внутренней помойки.
— Такое часто бывает, — улыбнулся я. — Мы забираем собаку «из беды», а она потом всю жизнь вытаскивает нас из наших бед, о которых мы сами даже формулировки не знаем.
Боня в этот момент зевнула, ткнулась мордой Оксане в ладонь и глухо фыркнула, как будто говорила: «да ну вас, философов, дайте уже печеньку».
Когда я вспоминаю эту историю, мне почему-то в первую очередь всплывает не зайчик под кроватью и не фотография на стене.
А лицо Оксаны в тот момент, когда она впервые заглянула туда не как на свалку, а как на логово — их общее с собакой.
До этого она видела там только бардак и собственную вину.
А после — увидела, что там ещё и место для чего-то живого: для памяти, для ожидания, для разговора, который она сама себе запрещала.
Собаки вообще часто делают одну и ту же работу за всех.
Они прячут под кровать то, что мы пытаемся выкинуть — не потому, что им нравится таскать мусор, а потому, что им страшно остаться в пустом доме, где никто ни о ком не вспоминает.
Мы называем это «воровством», «дурным поведением», «капризами».
А иногда это единственный способ стаи сохранить себя, пока люди заняты тем, чтобы казаться сильными и «правильными».
Так что, если ваша собака вдруг начала прятать под кровать только детские игрушки — не спешите ругать её за испорченный порядок.
Возможно, она всего лишь пытается сказать:
«Здесь всё ещё есть кто-то важный.
И пока я живу под этой кроватью, я не позволю вам сделать вид, что его никогда не было».