У собак с машинами отношения особые.
Для нас это просто средство передвижения, а для них — портал в неизвестность.
В одной машине их везут на дачу, где пахнет шашлыком и свободой.
В другой — в ветклинику, где пахнет спиртом и моими шутками про температуру.
В третьей — вообще непонятно куда: только дверь хлопнула, знакомая лапа по асфальту застучала… и всё.
Так что, когда человек говорит: «Доктор, у нас собака боится именно этой машины», — я уже настораживаюсь.
Не потому что машина какая-то мистическая.
А потому что собаки редко путают, где просто железка, а где — склад невыговоренного.
В тот день на приём зашла женщина, про таких говорят «аккуратная до скрипа».
Сорок с хвостиком, гладко убранные волосы, джинсы без единой катушки, куртка, которая видела химчистку чаще, чем прогулку. Лицо уставшее, но не запущенное — как у человека, который давно держит себя в руках и всех вокруг тоже.
Рядом с ней на поводке тянулась собака. Средних размеров, что-то лайчато-метисное: густая шерсть, умные янтарные глаза, пушистый хвост крючком. Девочка, на морде — выражение «я готова любить всех, но у некоторых будут испытательные сроки».
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я к вам, Пётр. Меня Ирина зовут, а это — Бэлла.
Бэлла хмыкнула, обнюхала меня по протоколу, махнула хвостом: «этот, кажется, не кусается» — и тут же вежливо спряталась у хозяйки за ногу. Не от меня, просто по привычке держаться рядом.
— Очень приятно, — кивнул я. — Что случилось у нас с Бэллой?
Ирина вздохнула глубоко, как люди, которые в регистрационной уже трижды передумали, идти ли к врачу или сразу в интернет.
— Она… отказывается подходить к машине мужа, — выдала она. — Категорически. До истерики.
Я моргнул:
— К машине. Не к мужу?
— К машине, — подтвердила она. — С мужем у них обожание обоюдное. Дома — на нём спит, встречает, когда он с работы приходит, радуется как ненормальная. Но стоит ему взять ключи и сказать: «Бэлла, поехали!» — всё. Собака как будто другой становится.
Бэлла в этот момент села и сделала вид, что это всё не про неё. Классика.
— Расскажите подробнее, — попросил я. — Как именно «становится другой»?
— Замирает, — Ирина закрутила в пальцах поводок. — Сначала просто стоит, как вкопанная. Если тянуть — упирается, ложится на асфальт. Один раз вывернулась из шлейки, убежала обратно в подъезд. До этого она обожала ездить. В гости, на дачу, к вам, куда угодно.
— В любой машине?
— Вот, — она подняла на меня взгляд. — В нашей старой — да. В такси — да. Со мной в каршеринге — пожалуйста. Но в его машине — ни за что.
— Давно началось?
— Месяца четыре назад, наверное, — сказала Ирина. — До этого всё было нормально.
Я вытащил в голове стандартный чек-лист:
что изменилось четыре месяца назад — переезд, ремонт, ребёнок, работа, машина?
— Муж машину сменил? — спросил я.
— Да, — кивнула она. — Купили подержанную, но хорошую. Его гордость.
— А работу?
Ирина замялась:
— Тоже. Но это не связано… — начала она и осеклась. — Наверное.
«Наверное» в её голосе звучало так, как будто сама себе не верит.
Пока мы говорили, Бэлла тихо ползла всё ближе к моему столу, потом под стол, а потом, обнаружив там мои колени, решила, что это идеальное убежище. Собака, которая заранее выбирает человека-щит, всегда заставляет меня насторожиться.
— Давайте я сначала её осмотрю, — предложил я. — Вдруг у нас не только психология, но и позвоночник.
— Конечно, — кивнула Ирина. — По здоровью она, по-моему, нормальная, но я не врач.
По здоровью Бэлла действительно была «нормальная»: зубы хорошие, сердце стучит ровно, лёгкие чистые, суставы не скрипят, живот мягкий. Никаких болей при отведении лап, никаких «ой» при нажатии на спину.
— Физически всё отлично, — сказал я. — Значит, боимся мы не из-за боли.
— Мне уже говорили, — вздохнула Ирина. — Соседка сказала: «у тебя собака порчу видит».
Бэлла чихнула, как будто высказалась по поводу порчи.
— Давайте без порчи, — предложил я. — Расскажите лучше, как муж её возит. Куда, когда, по какому поводу?
Ирина замялась:
— Он… работает по ночам.
— Кто он?
— Официально — водитель, — сказала она. — Но я, если честно, толком не знаю. Это какая-то городская служба. Он не любит рассказывать. Говорит: «Ходишь потом, нервничаешь».
«Ага, — подумал я. — А собака нервничать не должна».
— Раньше он тоже по ночам ездил?
— Нет, — покачала она головой. — Это вот с этой работы. И как он её начал брать с собой пару раз…
— Брал с собой?
— Один-два раза, — призналась Ирина. — «Чтоб не скучала», — сказал. Ночью, говорит, патрулирует город, ездит, смотрит, чтоб всё спокойно. Вернулся — она забилась в угол, дрожит. С тех пор к его машине — ни лапой.
Бэлла снова тихо вздохнула, как будто подтверждая протокол.
— Знаете, что, — сказал я. — Давайте сделаем так. Вы сами мне всё равно до конца не объясните, что у него за машина. Вызывайте мужа, поедем на парковку, посмотрим на пациента номер два.
Ирина удивилась:
— На машину?
— Да, — кивнул я. — Иногда железо рассказывает больше, чем люди.
Она немного поколебалась, но достала телефон.
Через двадцать минут мы уже стояли во дворе клиники.
Меня всегда забавляло это ощущение паломничества: ветеринар, хозяйка, собака идущие смотреть на машинку, как на святое место. Или, наоборот, проклятое.
Машина мужа стояла чуть в стороне от остальных — как крупный серый зверь. Ничего особенного: популярная марка, тёмный кузов, слегка помятая бампером жизнь.
Рядом с ней опирался на крыло мужчина. Лет сорок пять, широкие плечи, рабочая куртка, на лице — выражение «я сейчас на смене, мне некогда заниматься фигнёй, но жена сказала — я пришёл».
— Это Андрей, мой муж, — представила его Ирина.
— Здравствуйте, — сказал Андрей. — Я вообще-то в форме, но ладно. Что у нас с собакой?
— Пока что — у вас, — ответил я. — Я Пётр, ветеринар. Хочу посмотреть, как она реагирует на машину.
Ирина, не дожидаясь приглашения, опустила поводок и сказала:
— Бэлла, ко мне.
Собака спокойно стояла возле её ноги. Машина была метрах в десяти.
Ни дрожи, ни паники.
— Теперь потихоньку идём, — сказал я. — Не тащите, просто пройдите мимо.
Они сделали несколько шагов. Метров пять — всё нормально.
Бэлла нюхает воздух, смотрит на кусты, на голубя, который возмущённо топчется по снегу.
Ещё два шага — и как будто кто-то нажал на стоп-кадр.
Собака замерла.
Уши чуть назад, хвост опустился, глаза — на машине. Не на Андрея, не на колёса — на заднюю часть, на багажник.
— Дальше — никак, — прошептала Ирина. — Видите?
Андрей дернул поводок:
— Да хватит, не дури. Ко мне. Машина своя, сколько можно.
Бэлла сделала маленький шаг назад и села. Не легла, не рванула, именно села: «я здесь останусь, вы — как хотите».
Когда он всё-таки попробовал потянуть сильнее, она вывернулась, упёрлась лапами в землю и издала тихий низкий звук — не вой, не лай, а именно предупреждение. Глаза при этом были не злые, а испуганные. Она рычала не на человека, а на ситуацию.
— Хватит, — сказал я твёрдо. — Дальше не тяните.
Я подошёл ближе к машине.
Воздух рядом был тяжёлым.
Смешанный запах бензина, дешёвого освежителя и чего-то ещё — знакомого до тошноты: мокрая шерсть, старые пелёнки, йод, металлический привкус страха, который не спутаешь ни с чем.
Я медленно обошёл машину сзади. Потянул носом, как плохой человек, который слишком долго работает с животными.
И, не глядя на Андрея, сказал:
— Откройте, пожалуйста, багажник.
Он дёрнулся:
— Зачем? Там служебное.
— Вот именно, — кивнул я. — Очень прошу.
Мы секунду стояли, меряясь взглядами.
Потом он коротко выдохнул, нажал кнопку. Замок щёлкнул, крышка багажника поднялась.
И стало понятно всё.
Внутри было не просто «служебное».
Большой металлический бокс, закреплённый ремнями. Пара переносок, одна на другой. Связка жёстких поводков, пара ободранных намордников. Складывающаяся щенка-палка с петлёй на конце. Пачка одноразовых пелёнок. Пара старых одеял, уже навсегда пропитанных тем самым запахом мокрой шерсти и паники.
Никаких трупов, крови, фильмов ужасов.
Просто концентрат работы, от которой всегда пахнет бедой.
Бэлла, как только крышка поднялась, легла на землю. Не рухнула, не завыла — легла, прижав уши, отвела взгляд в сторону. И начала мелко-мелко дрожать.
— Господи, — прошептала Ирина. — Это что?
Андрей сжал губы:
— Я в городской службе отлова работаю, — сказал он. — Ловим бездомных собак, кошек, иногда агрессивных домашних по заявкам. Везём их в приют.
Он упрямо посмотрел мне в глаза:
— Я делаю нужное дело. Если думаете по-другому — идите сами бесхозных псов по помойкам собирайте.
— Я очень хорошо знаю, что вы делаете, — тихо ответил я. — Я в этот приют иногда наведываюсь.
Ирина захлопнула ладонью рот:
— Ты мне говорил, что ты в охране ТЦ, — прошептала она.
— Говорил, — согласился он. — Потому что не хотел дома слушать лекции, как я «могу так с животными». Я вожу их аккуратно. Я с ними разговариваю. Я им втихаря воду ставлю, пока мы едем. Я не… — он замолчал.
Бэлла тем временем не сводила глаз с багажника. Взгляд был такой, как у собаки, которая понимает: «отсюда многие не возвращаются».
И вдруг стало ясно, что она и боится не машины.
Она боится… двери, которая открывается в один конец.
— Сколько раз вы брали её с собой на смену? — спросил я.
— Два, — буркнул Андрей. — Один раз «как на экскурсию»: ночь, пустой город, думал, ей интересно будет. Второй раз — потому что Ира у родителей была, не хотелось оставлять одну.
— В ту ночь кого ловили? — уточнил я.
— Стайку с рынка, — он поморщился. — Щенков дворовых. Люди жаловались, что лают и бегают под ногами.
Он быстро добавил:
— Мы их нормально, аккуратно. В корм насыпали, они сами в клетки зашли. Не били, не травили, не надо мне тут.
Ирина тихо села на бордюр.
— И всё это время багажник у нас… вот так? — спросила она.
— Да, — отвечал он. — А куда мне всё это девать? Это служебная машина, я на ней же домой еду. У нас гаража нет.
Я кивнул. Для него это был рабочий инструмент. Для собаки — склад чужого страха.
— Смотрите, — сказал я, обращаясь уже к обоим. — Для вас это просто «работа» и «железо». Для неё — концентрат запахов: моча от ужаса, адреналин, слюна, медикаменты, приют, мои коллеги, которые уколы ставят.
Я махнул в сторону багажника:
— Она всё это чувствует в сто раз сильнее. И понимает только одно: собаки, которые сюда попадают, исчезают из её мира. А вы — её стая.
Ирина тихо прошептала:
— То есть она боится не Андрея… а того, что он уедет и не вернётся?
— И этого тоже, — кивнул я. — Плюс есть шанс, что в одну из тех ночей она слышала, как другие собаки там плакали, выли, скреблись. Неважно, аккуратно ли вы с ними обращаетесь. Это всё равно стресс. И теперь для неё ваша машина = камера предварительного заключения для всех хвостатых.
Андрей нахмурился:
— А что, я должен увольняться из-за того, что у нас собака нюх хороший?
— Нет, — спокойно сказал я. — Но, по крайней мере, перестать удивляться, что она в эту металлическую дурдомовозку не хочет.
Мы три минуты просто молча стояли. Каждый в своей вине.
Ирина — в том, что ничего не знала.
Андрей — что не сказал.
Я — в том, что вообще всё это вижу, хотя спокойно мог бы на приёме отмахнуться: «берегите психику».
Бэлла лежала, как кусок рыжей шерсти, и только глаза бегали между нами, багажником и небом.
— Что нам теперь делать? — спросила наконец Ирина. — Таблетки ей давать?
— Таблетки — это крайняя мера, — покачал я головой. — Здесь не та ситуация, когда мы «поломаем» собаке страх таблеткой, а вы продолжите возить в багажнике весь приют. Это называется адаптация к токсичным условиям, а не помощь.
Я глубоко вдохнул этот тяжёлый запах металла и пелёнок.
— Давайте разделим проблему на две части, — предложил я. — Первая — техническая. Вторая — человеческая.
Андрей скептически хмыкнул:
— Ну давайте, раз уж начали.
Техническая часть была скучно-практичной:
— Если эта машина у вас и рабочая, и семейная — постарайтесь развести эти роли, — сказал я. — Хотя бы физически.
— Это как? — спросил Андрей.
— Всё, что связано с отловом, должно жить в багажнике служебно, а не «у нас дома». После смены — вы выгружаете ящики, поводки и прочее на базе. Машину моют, сушат. И только потом вы на ней едете к семье.
— У нас такого нет, — отмахнулся он. — Нам сказали: забрал машину — отвечаешь за неё сам.
— Значит, придётся договариваться, — пожал я плечами. — Или брать смены на машинах, которые не забираете домой. Или заведите с начальством разговор, что семейная собака от этого с ума сходит.
Он фыркнул:
— Начальство скажет: «что вы мне тут собачьи нервы приплетаете».
— Тогда выбирайте, с кем вам жить проще — с начальством или с собакой, — сухо ответил я. — Начальство вас любовью до смерти не зацелует.
Ирина неожиданно усмехнулась.
— А если серьёзно — хотя бы не пытайтесь её запихнуть в этот багажник, — продолжил я. — Если уж вообще нужно куда-то везти, сажайте в салон, на её коврик, с её пледом. И не рядом с клетками.
— Я и так в салон её звал, — буркнул Андрей. — Но она уже от подхода к машине шарахается.
— Будем переучивать, — кивнул я. — Потихоньку. Сегодня подошли на два метра — дали вкусняшку, развернулись, ушли. Завтра — на полтора. Послезавтра — дотронулись носом до бампера, съели печеньку, ушли. Без «поехали, трусиха» и протаскиваний.
Ирина кивала очень внимательно, как школьница у строгой училки.
— И никакой романтики, — добавил я. — Никаких «быстро пересилим: запихнём и поедем на дачу, там ей понравится». Если один раз насильно посадите — получите ещё три года терапии.
Человеческая часть была сложнее.
— И второй момент, — сказал я уже спокойнее. — Это честность.
Андрей закатил глаза:
— Опять сейчас начнётся, да?
— Да, — кивнул я. — Но не про мораль, а про то, что животные не выдерживают наших отговорок.
Ирина смотрела на нас так, будто впервые видела мужа. И, похоже, себя тоже.
— Вы же и жене не сказали, чем занимаетесь по ночам, — заметил я. — Не потому, что вы злодей, а потому, что вам и самому от этого тяжело.
Он вздохнул тяжело, как грузовик:
— Тяжело, — признался он. — Особенно, когда дети с ошейниками приходят и говорят: «мы своего спасать». Я не бог, я просто их везу. Что с ними дальше — не от меня зависит.
Он пнул носком невидимый камешек.
— Я поэтому и врал, что в охране. Потому что дома и так напряжёнка, кредиты, всё. И ещё «ты там песиков мучаешь».
Ирина подняла голову:
— Я бы всё равно ругалась, — честно сказала она. — Но не так. Больше за то, что ты от меня это прятал.
Бэлла подняла голову, посмотрела то на одного, то на другую.
— Вот, — показал я на собаку. — Ей вы тоже «врали». Возили в машине запах смерти и страха, а приходили домой как ни в чём не бывало: «иди ко мне, моя девочка».
Я помолчал и добавил:
— Животных нельзя обмануть освежителем воздуха. Они всегда знают, что вы сегодня делали на самом деле.
Мы ещё немного стояли возле багажника.
Андрей в итоге опустил крышку, как будто закрыл не железо, а тему.
Бэлла тут же перестала дрожать, но всё равно держалась на расстоянии.
— Я попробую поговорить на работе, — нехотя сказал он. — Может, реально будут давать машину только на смену.
— Попробуйте, — кивнул я. — И дома перестаньте использовать свою работу как табуированную зону.
Ирина улыбнулась устало:
— Нам бы психолога семейного, а не ветеринара, — заметила она.
— Психолог возьмёт с вас в три раза дороже, — пожал я плечами. — Я же по акции: собака + двое взрослых за один приём.
Они оба даже засмеялись. Очень коротко, но по-настоящему.
Прошло месяца три.
Я уже успел забыть эту парковку и багажник, когда в дверях кабинета возникли знакомые морда и глаза «мы честно тренировались, но печеньки всё равно нужны».
— Здравствуйте, Пётр, — сказала Ирина. — У нас прививка.
Бэлла зашла уверенно, хвост держала средним флажком: не праздник, но и не похороны.
— Как ваша автотерапия? — спросил я, пока заполнял карточку.
— Лучше, — ответила она. — Мы договорились: Андрей с этой машины работает, но домой её больше не берёт. На смену уезжает, возвращается уже на маршрутке или на другой.
— А вы?
— А я… — она улыбнулась немного виновато. — Я купила старую «малолитражку» себе. На ней мы ездим к вам, к подруге и в лес. Бэлла её обожает.
— А к той машине подходит?
— На расстоянии десяти метров — да, — сказала Ирина. — Ближе не просится. Но и не ложится, как раньше. Просто смотрит.
Она помолчала и добавила:
— Андрей теперь периодически заезжает в приют не только собак сдавать, но и кое-кого забирать. Пару штук уже пристроили через друзей. Говорит, так легче дышится.
— Вам?
— Ему, — кивнула она. — Но и мне тоже.
Я посмотрел на Бэллу. Та в этот момент устроилась возле кресла, положила голову на лапы и внимательно слушала, как будто понимала каждое слово.
Есть такое расхожее выражение: «у каждого свои скелеты в шкафу».
Про машины я бы сказал иначе: у многих скелеты не в шкафу, а в багажнике.
Мы возим в них многое:
— недосказанность;
— чужие судьбы, за которые вроде как не отвечаем;
— работу, которой стыдимся, но перестраиваться страшно;
— свои решения, которые самим пахнут то бензином, то хлоркой.
И потом удивляемся, почему собака вдруг перестала радостно прыгать в багажник «к папочке».
Собаки не знают слова «карма», «эмоциональное выгорание» и «моральные дилеммы».
Они знают:
здесь пахнет домом;
здесь — шашлыком;
а здесь — так, что шерсть сама дыбом встаёт.
И если ваша собака вдруг категорически отказывается идти к машине, не спешите списывать это на «капризы» и «балованная».
Иногда, чтобы понять, в чём дело, достаточно просто открыть багажник.
И честно посмотреть, что и кого вы в нём возите — на работу, из прошлого, от своих собственных решений.
Собаки не умеют водить.
Но иногда именно они первыми показывают, что дальше в этом направлении ехать вот так, по старой схеме, — уже нельзя.