У кошек есть особый талант: они садятся ровно в то место, где человеку больше всего не хочется ничего чувствовать.
Можно сколько угодно говорить «это просто привычка», «ей нравится именно этот подоконник», «ну любит она эту комнату» — но если кошка упорно ходит в один и тот же кусок вашей жизни и орёт там ночами, я, как ветеринар, уже настораживаюсь.
Потому что иногда кошка орёт не в стену, а в то, что вы сами тщательнее всего запихали под обои.
В тот день ко мне в кабинет зашла женщина с лицом «я сюда случайно, и вообще я всё контролирую».
Лет сорок, тонкая, аккуратная, с тем самым «офисным» хвостом и сумкой, в которой одновременно живут документы, таблетки от головы и три вида ответственности. На руках — переноска. В переноске — глаза.
Глаза были жёлтые, круглые и смотрели на меня как на человека, который сейчас, возможно, объяснит, что тут вообще происходит.
— Здравствуйте, — сказала женщина. Голос чуть хрипловатый, как у людей, которые долго не разговаривали о самом важном. — Я к вам по записи.
— Заходите, — кивнул я. — Я Пётр.
— Наталья, — представилась она. — А это… Мышка.
Я заглянул в переноску.
Внутри сидела трёхцветная кошка — бело-рыже-чёрная, как маленький праздничный флаг, только слегка помятый. Не толстая, не худющая, шерсть ухоженная, усы целы, взгляд — не страдающий, а скорее напряжённо-деловой.
Такие кошки обычно в жизни всё знают лучше всех, просто молчат до времени.
— Что у нас с Мышкой? — спросил я, пока Наталья ставила переноску на стол.
Она помедлила, как будто выбирала между «выглядеть адекватной» и «сказать правду».
— Она… мяукает, — выдала наконец. — В пустой комнате.
Я усмехнулся:
— У кошки случилось то, что написано в её инструкции по эксплуатации?
Наталья раздражённо дёрнула плечом:
— Не так. Не просто «мяукает». Она ходит в одну комнату. Детскую. Садится посередине и орёт. Ночью, днём, когда как. Но чаще — ночью. Так, что стены дрожат.
Она стиснула пальцами ремешок сумки:
— Эта комната пустая уже… — она запнулась, — давно. Там никого нет. Её дверь закрыта. Мы туда не ходим. А она ходит. И орёт.
Кошка в переноске, услышав знакомое слово «орёт», выразительно моргнула.
Я открыл переноску, дал Мышке время осмотреться.
Она аккуратно вышла, мягко ступая по столу, как будто боялась, что я подменю поверхность на что-то неприятное. Обнюхала стетоскоп, мой блокнот, локоть. Потом деловито забралась ближе к краю и села, спиной к хозяйке, лицом ко мне. Взгляд был из серии: «ты с этим человеком разговаривай, я уже устала».
— Давайте сначала по старинке, — сказал я. — Осмотрим, потом будем разбираться с мистикой.
По физике у Мышки всё было прилично. Сердце стучит ровно, лёгкие чистые, уши без лишнего, зубы — как у взрослой кошки лет восьми-десяти: немного камня, но без катастроф. Живот мягкий, суставы не болят. Никаких причин для ночных серенад по линии «болит — кричу» я не нашёл.
— Сколько ей лет? — уточнил я.
— Девять, — ответила Наталья. — У нас с самого начала.
— Стерилизована?
— Да, ещё в молодости.
— По здоровью, на первый взгляд, всё неплохо, — сказал я. — Но если девятилетняя кошка вдруг начала ночами петь в одной конкретной комнате, это интересно. Как давно это длится?
Наталья отвела взгляд:
— Месяцев… шесть, наверное.
«Шесть» в её голосе прозвучало как «с тех пор, как у меня жизнь перевернулась, но давайте притворимся, что это совпадение».
— А комната почему пустая? — спросил я как можно спокойнее.
Наталья вздохнула.
Это был тот самый вздох, после которого люди обычно говорят: «Ну, раз уж я всё равно пришла…»
— Это была детская, — сказала она. — Сына. Он теперь живёт с отцом.
Она быстро добавила:
— Это было обоюдное решение. У него там дом, двор, новая комната. Тут… — она хмыкнула, — двушка и мама, которая постоянно на работе.
Кошка посмотрела на хозяйку, как на человека, который сейчас собирается рассказывать не всю правду.
— И вы оставили комнату как была?
— Да, — кивнула Наталья. — Я сначала думала переделать. То ли кабинет, то ли гардеробную. Но… не смогла. Закрыла дверь.
Она сморщилась:
— Как дура. Хожу мимо, делаю вид, что её нет. А Мышка — ходит. И… — голос её дрогнул, — зовёт кого-то, как мне кажется.
Она вдруг посмотрела на меня почти с вызовом:
— Скажите, у кошек бывает… депрессия? Невроз? Я в интернете читала. Может, ей таблетки какие-то надо?
Я посмотрел на Мышку.
Та сидела спокойно, но кончик хвоста еле заметно вибрировал — как иголка прибора, который вот-вот зашкалит.
С кошачьими «неврозами» всё обычно очень просто: редко бывает так, чтобы кошка сошла с ума в вакууме. Почти всегда у неё есть за спиной какая-нибудь человеческая история с комплектом из развода, переезда, смерти, родов, ремонта и кредитов.
— Таблетки — это всегда крайний случай, — сказал я. — Особенно, когда мы вообще не понимаем, от чего именно кошка должна их пить.
Наталья сжалась:
— Но вы же сами говорили, что по здоровью всё нормально. Значит, это… голова?
— Не только её, — мягко ответил я. — Вы как сами, нормально спите?
Она фыркнула без радости:
— О, началось.
— Началось это у вас полгода назад, — заметил я. — Мышка мяукает в пустой детской, вы ходите мимо и делаете вид, что это «привычка». Может, проблема не в кошке, а в том, что у вас в квартире одна комната живёт отдельно от вашей головы?
Она устало посмотрела на меня:
— Вы теперь ещё и психотерапевт?
— Нет, — вздохнул я. — Я всего лишь ветеринар. Просто очень часто, когда я приезжаю лечить кота, выясняется, что больно всем, кроме кота.
Мышка в этот момент подтвердила мой тезис лёгким «мрр».
— Давайте так, — предложил я. — Я приеду к вам домой.
Наталья вскинулась:
— Зачем?
— Посмотреть на эту самую комнату, в которой у вас живёт призрак ребёнка и ночной концерт Мышки, — честно ответил я. — В кабинете я вижу только кошку. А там посмотрю на вас вместе.
Она помялась. Люди вообще не любят пускать врачей домой: там же видно всё, что они привыкли аккуратно прятать между фразами.
Но потом кивнула:
— Ладно. Только не удивляйтесь бардаку.
— Я работаю с людьми, у которых собака ела обувь на нервной почве, — напомнил я. — Меня бардак не пугает.
У Натальи дома я оказался в выходной. Солнце пробивалось между домами, двор был тот самый типичный — с пережившей три эпохи детской площадкой и лавочками «для обсуждения всех».
Квартира оказалась удивительно чистой.
Не показной стерильной чистотой, а такой, в которой умеренная тишина.
Мышка встретила меня у двери, как полноправная хозяйка. Обнюхала мои ботинки, проверила сумку — нет ли там предателя-шприца — и, удостоверившись, что я «свой», пошла впереди, как проводник.
— Вот, — Наталья кивнула в сторону коридора. — Она сначала к двери подойдёт, там помяукает, а если пустить — зайдёт и начинает там концерт.
Дверь в детскую была закрыта. Обычная белая дверь, только ручка блестела чуть сильнее — видно, что её трогают чаще, чем другие.
Мышка подошла к ней, повернулась ко мне, посмотрела, потом — на Наталью. И тихо, почти вежливо мяукнула.
— Открывайте, — сказал я. — Мы же на экскурсии.
Наталья глубоко вдохнула и повернула ручку.
Внутри было… слишком тихо.
Детская на вид вполне стандартная: кровать, стол, полки с книгами, пара плакатов на стенах, коробка с игрушками в углу. Всё аккуратно, словно ребёнок просто ушёл в школу и сейчас вернётся.
Только воздух был не такой. Застоявшийся. Как в музее, где экспонаты — не вещи, а куски чужой жизни.
Мышка уверенно зашла первой.
Прошлась по комнате, как ревизор: заглянула под кровать, понюхала стул, ткнулась мордой в плюшевого медведя, который сидел на подоконнике, глядя на двор.
Потом села посреди комнаты, подняла голову… и мяукнула.
Громко. Протяжно. Так, что звук ударился о стены и распался отражениями.
Наталья вздрогнула.
— Вот, — прошептала она. — Вот это. Только ночью хуже. Она садится сюда и орёт, пока я не приду и не вытащу её оттуда.
Мышка мяукнула ещё раз. Теперь глуше, как будто проверяла акустику. Смотрела при этом не на нас, а туда, где на стене висел огромный лист ватмана с приколотыми оценками, рисунками и расписанием уроков.
Я подошёл к подоконнику.
На нём — пару машинок, какая-то фигурка рыцаря, книжка с помятым корешком. Запах — детства: пыль от книг, чуть-чуть пота, немного пластилина.
Кошка запрыгнула следом, промаршировала по подоконнику, остановилась возле медведя, ткнулась в него носом. Медведь упал, она его аккуратно лапой подвинула, улеглась рядом.
— Он всегда здесь сидел, — сказала Наталья тихо. — Саша…
Она осеклась.
— Сколько сыну? — спросил я.
— Сейчас двенадцать, — ответила она. — Уехал к отцу прошлым летом.
Она замолчала на секунду.
— Это была моя инициатива, — добавила она, словно оправдываясь. — Я сама сказала: «Он же мальчик, ему надо с отцом, с мужской компанией». И ещё… — тут она отвела взгляд, — у них там дом. Комната. Собака. Ещё ребёнок будет. А тут — двушка, работа и постоянная усталость.
Мышка потянулась и посмотрела на неё так, как умеют только кошки: чуть прищурившись, как будто спрашивая: «Ты сама в это веришь?»
— Вы к нему ездите? — спросил я.
— Езжу, — кивнула Наталья. — По выходным. Иногда он ко мне. Первое время часто, потом реже…
Она сжала пальцы:
— Но это нормально. Дети привыкают. Я же взрослый человек, должна выдержать.
— А комната?
— Комната… — она огляделась. — Я думала, если я её не трону, то… не знаю. Как будто у него по-прежнему есть дом здесь.
— А сами сюда заходите?
— Нет, — усмехнулась она. — Я в первый месяц заходила, всё трогала, поправляла. Потом… стало хуже. Казалось, что я по кладбищу хожу. Закрыла дверь.
Мышка в этот момент поднялась, спрыгнула на пол, прошлась по комнате, остановилась возле шкафа, где на ручке висел детский рюкзачок. Понюхала его, потерлась щекой, потом снова села и мяукнула.
Не «мяу» из серии «накорми меня», а тот самый, протяжный. На одном дыхании.
— Знаете, что я думаю? — сказал я.
Наталья устало махнула рукой:
— Сейчас вы скажете, что это всё мои проблемы.
— Частично, — честно ответил я. — Но и её тоже.
Я сел на край стула.
— С точки зрения кошки, — начал я, — у вас был котёнок.
— Это вы про ребёнка? — спросила она.
— А у кого ещё есть в этом доме свой маленький стол и игрушки? — уточнил я. — Для Мышки Саша — такой же член стаи, как вы. Он был, пах, шумел, сидел за этим столом, кидал ей шарики из фольги. А потом — раз, и исчез.
Я рассказал:
— Хорошие новости: кошки довольно долго помнят людей, особенно тех, кто с ними жил. Плохие — им никто не объясняет: «он жив, у него всё хорошо, он не умер, он просто теперь в другом логове». Они чувствуют только: был — нет.
Мышка в этот момент начала мерно шагать между кроватью и дверью, как будто рисуя маршрут.
— Вы закрыли дверь, — продолжил я. — Решили, что так будет легче. Себе — может, да. А ей вы просто перекрыли проход туда, где ещё остался запах её человека.
Наталья сжалась:
— Но я же… я не знала.
— Ей вы не рассказывали, — напомнил я. — Вы сами-то себе до конца рассказали, что с вами произошло?
Она фыркнула сквозь слёзы:
— Началось.
Мы ненадолго замолчали.
Я смотрел, как Мышка ходит по комнате. Она не копалась в вещах, не прыгала на полки — просто мерила пространство. Периодически останавливалась в одних и тех же точках: у кровати, у стола, у двери.
— Иногда животные ведут себя как метки, — сказал я. — Ходят по местам, по которым мы ходить боимся. Занимают пустоту, которую мы объявили «запретной зоной». Вы закрыли дверь — она открыла.
Наталья провела ладонью по лицу:
— Но почему именно ночью? Днём-то ещё ладно, а ночью…
— Ночью вы слышите лучше себя, — пожал я плечами. — Днём вас забивает работа, телефон, новости. Ночью остаётся только вы, кошка и одна пустая комната, в которой слишком много невысказанного.
Она молчала.
Потом спросила:
— И что? Теперь всегда так будет?
— Не обязательно, — ответил я. — Но ей нужно понимание, что происходит.
— Как я объясню кошке, что у меня ребёнок теперь живёт с отцом? — горько усмехнулась она.
— Начните с того, что объясните это себе, — сказал я. — А ей — хотя бы не запрещайте туда ходить.
Она было раскрыла рот возразить, но в этот момент в коридоре раздался звук ключа в замке.
Наталья вздрогнула:
— Я никого не жду… — прошептала она и вышла в коридор.
Я остался в комнате. Мышка насторожилась, взбежала следом.
Из коридора донёсся мужской голос:
— Наташ, это мы.
Голос был знакомым — тем самым ровным баритоном, которым в клинике обычно говорят папы: «мы только спросить».
— Ты чего не предупредил? — послышался сдержанный голос Натальи.
— Так я же звонил, — ответил он. — Телефон, видно, где-то бросила. Я буквально на пять минут. Мы за вещами.
«Мы» стало ясно через секунду.
В коридоре, кроме мужского, послышался детский: тонкий, звонкий, с характерным «па, смотри!». И ещё один — женский, немного натянутый, будто хозяйка этого голоса заранее готовилась к неприятной встрече и натянула на себя улыбку.
Я вышел в коридор.
У двери стоял высокий мужчина с коробкой в руках. Рядом — мальчишка лет пяти, в яркой куртке, и женщина — примерно возраста Натальи, только чуть более тщательно накрашенная. В руках у неё была маленькая розовая сумочка с зайчиком.
На секунду все замерли.
— О, — сказал мужчина, увидев меня. — А у вас гости.
Наталья быстро представила:
— Это Пётр, ветеринар. Мы… с Мышкой консультировались.
Мужчина кивнул:
— Дима. Я, так сказать, бывший.
Женщина рядом чуть напряжённо улыбнулась:
— Аня.
Мальчишка дернул Диму за рукав:
— Пап, а здесь тот Саша жил, да?
Наталья сжалась.
— Да, — коротко ответил Дима. — Мы сейчас его вещи заберём, помнишь, я говорил? Тебе кровать выберем, машинки.
И всё это — на фоне Мышки, которая стояла в дверях детской, распушив хвост.
И вот в этот момент я понял, что означало её ночное «мяу».
Днём можно сколько угодно рассуждать про «обоюдные решения» и «ему там лучше». Ночью кошке плевать на юридические формулировки. Она видит, что стаю поделили: здесь — мама и кошка, там — папа, ребёнок и «новая семья». И сейчас эта «новая стая» пришла за тем, что осталось от старой.
Дима прошёл мимо, как будто комната — просто помещение с квадратными метрами. Поставил коробку у кровати, открыл шкаф.
— Мы быстро, — сказал он Наталье. — Только игрушки и постель. Мы Саше его угол оформим, обещал.
Аня зашла следом, огляделась:
— Ой, мило как. Плакат… стол… Может, и стол заберём?
Наталья молчала. Лицо у неё было каменное.
Мальчик тем временем уже заглядывал в коробку с игрушками, восторженно вытаскивая машинки.
— Вот эту можно? — спрашивал он. — И эту?
Мышка, которая до этого стояла у двери, вдруг резко метнулась к коробке. Встала между мальчиком и игрушками, распушила хвост ещё сильнее и мяукнула. Громко, почти криком.
Мальчик отпрянул:
— Пап, она злая!
— Мышь, уйди, — автоматически сказала Наталья.
Но кошка не уходила. Она ходила вокруг коробки, как вокруг гнезда, и продолжала мяукать — теперь коротко, резко, с подвывом. Не шипела, не дралась, просто отстаивала.
Я видел таких кошек в приютах, когда они вставали между чужой рукой и своей единственной миской.
— Может, её закрыть? — спокойно предложила Аня. — А то ребёнок испугается.
Мне очень захотелось спросить, кого именно тут надо закрыть.
Наталья взглянула на меня — и впервые за всё время не как на врача, а как на союзника.
— Нет, — сказала она неожиданно твёрдо. — Не надо её закрывать.
Дима удивлённо вскинул брови:
— Она же мешает.
— Она охраняет, — вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык.
Все повернулись ко мне.
— Что охраняет? — недоверчиво спросил Дима.
— То, что вы сейчас собираетесь забрать, — пожал я плечами. — Для неё это не «игрушки» и «мебель». Это часть стаи.
Я посмотрел на Мышку. Она замолчала, но продолжала стоять настороже, словно ждала команды.
— Саша знает, что вы забираете его комнату? — тихо спросил я у Димы.
Тот напрягся:
— Мы ему сказали, что забираем вещи. Чтобы у нас всё его было.
— А что здесь останется? — не отставал я.
Он пожал плечами:
— Ну… тут же он больше не живёт. Логично же.
Наталья всё это время молчала.
Потом вдруг сказала:
— Мне не логично.
В комнате стало очень тихо.
— Дим, — она посмотрела на бывшего мужа. — Мне… сейчас понравилась формулировка Петра.
— Какая ещё формулировка? — буркнул он.
— Про то, что мы забираем не вещи, а… — она махнула рукой, — ребёнка отсюда. Насовсем.
Она медленно, как будто примеряла к себе каждое слово:
— Я… сама так решила, да. Но, кажется, я не готова к тому, что здесь вообще ничего от него не останется.
Мальчик тем временем уже тихонько играл с машинкой на полу. Мышка подошла, понюхала его волосы, махнула хвостом. В этот раз не агрессивно, а скорее любопытно.
— Послушай, — Дима скрипнул зубами. — Саше там реально лучше. Ты сама знаешь. Я ж не забираю у тебя право быть матерью. Просто не надо делать музей из комнаты.
— Я и не буду, — спокойно ответила Наталья. — Но… часть… — она запнулась, — часть пусть останется.
Аня вмешалась:
— Мы можем взять только то, что реально нужно, — примирительно предложила она. — Кровать, постель, часть игрушек. Остальное…
— Остальное пусть будет здесь, — твёрдо сказала Наталья. — У него должно быть место и тут тоже. Пока хоть Мышка помнит, что он здесь жил.
Кошка, услышив своё имя, тихо «мрркнула» и потерлась о её ногу.
В итоге они забрали кровать и пару коробок с игрушками. Стол, стул, плакаты, часть книжек остались. Мышка всё это время выходила и заходила в комнату, как контролёр: чтобы ничего лишнего не вынесли.
Когда дверь за «новой семьёй» закрылась, в квартире стало необычно тихо. Не пусто — именно тихо. Как после грозы, когда ещё пахнет озоном, но уже можно дышать.
Наталья опустилась на стул в кухне. Мышка мгновенно прыгнула ей на колени, улеглась и тяжело вздохнула.
— Простите, — неожиданно сказала Наталья. — Вы же кота лечить пришли, а попали…
— Вечер семейной психотерапии с участием кошки, — закончил я. — Бывает.
Она улыбнулась уже по-человечески:
— Я думала, что она просто… за привычкой ходит. Что ребёнка там нет, и она просто, ну… по инерции. А оказалось…
Она погладила Мышку по спине:
— Оказалось, что она единственная, кто честно показывает, что эта комната нам обоим нужна. Пока.
Мы договорились ещё о паре технических вещей:
— не выгонять Мышку из детской насильно;
— поставить ей там лежанку у стола;
— вечером не запирать дверь, а, наоборот, иногда заходить вместе, не как «в могилу», а просто — пыль протереть, книжку на место поставить;
— и, если уж совсем тяжело, поговорить таки не только с ветеринаром, но и с психологом.
По здоровью кошке я ничего серьёзного не назначил — максимум успокаивающие курсы травок, чтобы ночные концерты стали мягче. Основная терапия была явно не в моих инъекциях.
Через пару месяцев Наталья снова появилась в клинике — на плановую прививку.
Мышка вошла в кабинет уверенно, как к себе домой. Осмотрелась, запрыгнула на стол, улеглась, демонстративно подставив бок. Вид у неё был такой, будто она лично руководит ремонтом вселенной и пришла отчитаться.
— Ну что? — спросил я. — Всё ещё орёт в детской?
— Меньше, — улыбнулась Наталья. — Теперь скорее… разговаривает. Иногда ночью слышу, как она там «мрр-мяу», но уже не как сирена. Просто сидит на стуле у стола или у окна.
Она помолчала и добавила:
— Мы с Сашей договорились, что когда он приезжает ко мне, он ночует в этой комнате. Пусть она будет его и там, и тут.
— А Дима?
— Дима… — она усмехнулась. — Дима удивился, но принял. У них и так там всего полно.
Она чуть подумала:
— И странное дело… Как только я сама перестала обходить эту комнату, Мышка тоже стала спокойнее. Как будто ей больше не надо за меня туда ходить.
Я посмотрел на кошку. Та в этот момент лениво зевнула и свернулась калачиком, подложив хвост под нос.
Иногда люди спрашивают меня:
— Пётр, вы правда верите, что животные «чувствуют энергетику», «знают истинные причины» и всё вот это?
Я не знаю насчёт энергетики.
Я знаю другое: они слишком хорошо чувствуют пустоту.
Они замечают, где в квартире дверь закрыта не потому, что «сквозит», а потому что за ней то, о чём мы решили не думать.
Они ходят туда, где было живо, и голосуют своим «мяу» против наших попыток сделать вид, что «ничего не было».
Кошка Мышка не знала слов «развод», «обоюдное решение» и «новая семья».
Она знала только: у этой стаи был котёнок, он здесь жил, пах, играл, а потом исчез. И пока здесь хотя бы стол и медведь на подоконнике, она будет приходить и звать.
Я думал, что это привычка.
Пока не увидел в дверях бывшего мужа с «новой семьёй» и не услышал, как громко среди всего этого человеческого молчания звучит одно-единственное кошачье «мяу» в пустой детской.
Иногда это единственный голос в доме, который честно говорит:
«Здесь ещё есть место. И оно всё ещё твоё».