Вечер перед Рождеством должен был стать временем покоя, но вместо запаха хвои в моей прихожей разнесся запах немытых тел и застарелой шерсти. Не успела я переступить порог после тяжелой смены, как в лицо полетели не поздравления, а тяжелые, как камни, слова.
— Не пустишь переночевать — Бог накажет! Грех это, Ира, родную кровь на мороз выставлять в такой великий праздник. Мы в храм приехали, святыням поклониться, а ты тут морду воротишь. Давай, освобождай комнату сына, нам с отцом покой нужен, и ужин попостнее сообрази, но чтобы вкусно было!
Я застыла, не снимая сапог. Передо мной стояла тетя Люся — седьмая вода на киселе, которую я видела последний раз на похоронах деда лет десять назад. За ее спиной маячил хмурый дядя Коля и их великовозрастный сынок Виталик, который уже успел скинуть свои грязные ботинки прямо на мой светлый ковер.
— Тетя Люся, вы хотя бы позвонили, — мой голос дрожал. — У меня завтра рабочий день, в больнице завал, я на ногах еле стою. И Ромка в своей комнате готовится к экзаменам, я не могу его выгнать на диван в кухню.
— Ишь, какая важная стала! — Люся брезгливо поморщилась, протискиваясь в гостиную. — В больнице она стоит... А о душе подумать? Нам батюшка сказал: милостыня всё покрывает. Вот ты нас и прими, это твоя епитимья за гордыню. А Ромка твой не развалится, молодой еще. Коля, тащи баулы! Виталик, а ну-ка найди, где тут у сестры приставка игровая, развлекись пока.
Я прошла в комнату и бессильно опустилась на табурет. Весь дом, который я по кирпичику выстраивала сама, пахал на трех работах после развода, внезапно перестал быть моим. В зале уже развалился на диване мой бывший муж Сергей — еще один паразит, которого я по доброте душевной не выписала вовремя, и он пользовался этим, приходя «переждать трудные времена».
— Серёж, ты зачем их пустил? — спросила я, глядя на гору грязной посуды и рассыпанные по столу крошки.
— А че такого? — Сергей даже не оторвался от телефона. — Родня же. Тетя Люся обещала за меня помолиться, чтобы бизнес пошел. Ты давай, Галя, не гунди. Сходи лучше за колбаской и сырком, а то гости проголодались. И носки мои под диваном подбери, воняют че-то.
В квартире воцарился хаос. За полчаса Люся успела обвешать мои иконы своими грязными платками, Виталик открыл банку моей дорогой икры, которую я берегла к празднику, и ел ее ложкой прямо из банки, роняя жирные капли на линолеум. Запах дешевых сигарет, которыми дядя Коля нагло задымил в туалете, смешался с ароматом перегара — Сергей уже успел «сообразить на троих» с новоприбывшими родственниками.
Точка кипения случилась через час. Мой тринадцатилетний Ромка вышел из своей комнаты, пытаясь забрать учебник истории, который Виталик использовал как подставку под кружку с липким чаем.
— Эй, отдай, мне завтра учить надо! — попросил сын.
— Слышь, малявка, — Виталик лениво толкнул Ромку в грудь, — мать твоя грешница, и ты такой же растёшь. Уважай гостей. Батя, глянь, какой дерзкий!
Дядя Коля, недолго думая, замахнулся на моего сына:
— А ну брысь под лавку! Родителей не почитаешь? Сейчас я из тебя бесов-то выбью ремнем!
В этот момент в моей голове что-то щелкнуло. Ледяная ярость, чистая и прозрачная, вытеснила всю усталость. Я поняла: если я сейчас не выжгу эту заразу из своего дома, я потеряю не только квартиру, но и уважение сына.
Я не стала плакать. Я молча подошла к шкафу в прихожей и достала огромный черный пакет для мусора.
— Так, святоши, — мой голос был тихим, но в нем зазвенел металл. — Время вышло.
— Ты че, Ирка, сдурела? — Люся обернулась, жуя мой бутерброд. — Бог накажет!
— Бог, тетя Люся, велел не красть и не завидовать. А вы ввалились в чужой дом, оскорбили ребенка и жрете то, на что не заработали.
Я рванула к Виталику, вырвала у него приставку и швырнула ее Ромке.
— Рома, запрись в комнате. Сергей, встал и пошел к выходу. Прямо в носках, если обуться не успеешь.
— Да ты че, Галь... — Сергей попытался ухмыльнуться, но увидев мой взгляд, поперхнулся.
Я начала действовать. Схватила первый попавшийся баул Люси — тот, что стоял у двери — и со всей силы вышвырнула его в подъезд. Вещи рассыпались по лестнице.
— Ах ты, иродиха! Антихрист в юбке! — завизжала Люся.
— Вон! — я схватила вторую сумку и отправила её следом. — К святыням хотели? Вперед! На вокзале тоже храмы есть, там и молитесь! Виталик, ботинки в руки и марш!
Дядя Коля попытался на меня замахнуться, но я уже держала в руке смартфон с набранным номером.
— Алло, дежурный? У меня в квартире грабеж и нападение. Группа быстрого реагирования? Жду!
Услышав про полицию, дядя Коля сдулся. Эти «божьи люди» больше всего на свете боялись протоколов. Виталик суетливо натягивал куртку, Люся собирала по полу свои платки, выкрикивая проклятия. Последним я вытолкала Сергея.
— Галь, ну я-то куда? На улице мороз! — заныл бывший муж.
— Туда же, куда и совесть твоя ушла. Квартира моя, документы в сейфе. Завтра же иду подавать на принудительную выписку. Прощай, паразит.
Я захлопнула железную дверь. Щелкнул замок. Раз. Два. Три.
С той стороны еще минуту слышались вопли Люси о каре небесной и глухие удары в дверь, но вскоре всё стихло. Видимо, патруль, который дежурил у соседнего храма, решил проверить, кто так шумит в святой вечер.
Я подошла к окну. Видела, как эта компания, нагруженная мешками, понуро плетется в сторону автобусной остановки. Никакого сочувствия. Только физическое ощущение чистоты.
Я взяла ведро с водой, добавила туда побольше хлорки и начала мыть прихожую. Смывала следы их грязной обуви, смывала запах наглости и вранья. Ромка вышел из комнаты и молча начал помогать мне собирать осколки и мусор.
Через час квартира сияла. Я сменила постельное белье, открыла окна, впуская морозный праздничный воздух.
Я прошла на кухню. В холодильнике еще оставалась заначка — вкусный сыр и виноград. Я заварила себе крепкий чай с чабрецом, достала из духовки пирог, который успела испечь утром.
Мы сели с сыном за стол. В тишине. В безопасности. Я чувствовала, как ко мне возвращается моё «Я» — хозяйки, матери, сильной женщины.
— Мам, — тихо сказал Ромка, — а Бог правда накажет?
— Бог, сынок, любит тех, кто защищает свой дом и своих детей от наглецов. А наказывать он будет тех, кто прикрывается Его именем, чтобы воровать чужой хлеб.
Я сделала глоток чая. Тишина была самой сладкой музыкой в эту ночь. Завтра я сменю замки, а в понедельник отнесу заявление в суд. Но это будет завтра. А сегодня в моем доме наконец-то наступило настоящее Рождество.
А как вы считаете, дорогие читатели: есть ли предел у гостеприимства, если родственники начинают манипулировать вашей верой и совестью? И можно ли прощать тех, кто называет «грехом» ваше нежелание содержать лентяев? Пишите в комментариях, обсудим!