Красавец-офицер стоял под дверью собственного дома и плакал. Швейцар, отводя глаза, повторял одно:
- Не велено пускать, ваше благородие. Не велено-с.
- Да ты понимаешь ли, болван, что я тут живу?! - Ганецкий схватил его за лацкан. - Это мой дом!
Швейцар отвёл глаза.
За этой дверью оставались Сандуновские бани, двадцать три доходных дома, усадьба Середниково и женщина, которую он обманул. Алексей Ганецкий умолял, клялся, что исправится. Вера Ивановна Фирсанова не вышла.
Но, не буду торопить события... Чтобы понять, как офицер гвардии докатился до рыданий у порога, следует вернуться на пятнадцать лет назад и познакомиться с её папенькой.
А папенька был человек особенный.
«Что к Фирсанову попало, то пиши пропало»
Иван Григорьевич Фирсанов был из тех людей, которых в Москве одновременно уважали и побаивались.
Само слово «Фирсанов» звучало в купеческих кругах как предупреждение: ежели связался с ним, то готовься расстаться с имуществом.
Родом из серпуховских мещан (Серпухов, читатель, издревле славился кожевенным и текстильным промыслом, а Фирсановы там были людьми незаметными), в Москву его привезли мальчишкой и определили к купцу Щеглееву, торговавшему драгоценными камнями на Ильинке.
Юный Ваня оказался способным, и уже через несколько лет он разбирался в бриллиантах не хуже хозяина.
- Глаз-алмаз у парнишки, - говаривал Щеглеев. - Поддельный камень за версту чует.
Этот глаз-алмаз Фирсанов вскоре обратил на дела покрупнее. Отмена крепостного права в 1861 году стала для него золотым временем.
Помещики, лишившиеся дармовых рук, не умели хозяйничать. Им срочно нужны были деньги. Иван Григорьевич деньги давал охотно, но под хорошие проценты и под заклад имений с лесом.
Гиляровский, знавший московскую подноготную лучше многих, писал:
«А что к Фирсанову попало, то пиши пропало! Фирсанов давал деньги под большие, хорошие дома, да так подведёт, что уж дом очутится за ним. Много барских особняков и доходных домов сделалось его добычей».
Вот она, русская история в одном абзаце. Дворянин проматывает, а купец подбирает. Одни прожигают наследство предков, другие строят своё.
И кто из них, спрашивается, больше заслуживает уважения?
К 1869 году в руках Фирсанова оказались дровяные склады у Николаевского и Александровского вокзалов, лесоторговля по всей России, да два десятка домов в Москве.
А ещё усадьба Середниково, которую он купил у генерала Столыпина за 75 тысяч рублей. Столыпинская жена рвалась в Петербург, генерал сдался, а Фирсанов тут как тут.
В этой усадьбе когда-то проводил летние каникулы юный Лермонтов. Теперь же она принадлежала серпуховскому мещанину, выбившемуся в купцы первой гильдии.
У Фирсанова была дочь Вера, единственная наследница. И вот тут отцовская хватка дала осечку.
Миллион за свободу
Иван Григорьевич, при всей своей деловой сметке, в женском сердце разбирался худо.
В 1879 году он выдал семнадцатилетнюю Верочку замуж за некоего В. П. Воронина, служившего в Учётном банке, где сам Фирсанов хранил капиталы.
- Надёжный человек, - объяснял он дочери. - При деньгах состоит. Присмотрит за нашим добром.
Верочка плакала, умоляла, но отец был твёрд. Да и расчёт его был понятен: банковский клерк будет блюсти интересы семьи.
Только вот Воронин оказался скуп и ревнив. Молодую жену он держал взаперти, а каждую копейку считал. Верочка, выросшая в достатке, мечтавшая о балах и приёмах, оказалась в золотой клетке.
- Куда это вы собрались-с? - спрашивал муж, завидев жену в выходном платье.
- К Морозовым на вечер, Василий Петрович.
- Незачем. Дома сидите.
И сидела она месяцами.
В мае 1881 года Иван Григорьевич скончался от чахотки. Ему было шестьдесят четыре года. Заразился он, в ночлежных домах, которые инспектировал как председатель Сиротского суда. Одни словом, благотворительность его и погубила.
Вере Ивановне в тот момент было девятнадцать лет. Она унаследовала двадцать три дома в Москве, Сандуновские бани, усадьбу Середниково, лесоторговлю и дровяные склады. Состояние оценивалось в несколько десятков миллионов рублей.
И что она сделала сразу? Немедленно развелась с мужем.
В царской России развод был делом почти невозможным. Требовалось, чтобы один из супругов принял на себя вину за прелюбодеяние. Воронин согласился, но запросил миллион рублей отступного.
Миллион! За несколько лет унижений.
Вера Ивановна заплатила не торгуясь. Цена свободы в рублях была ей известна.
Запомним эту цифру, она ещё повторится.
«Широко и весело зажила Вера Ивановна на Пречистенке, в лучшем из своих барских особняков», - вспоминал Гиляровский.
«Савраска без узды»
Москва ахнула...
Красавица, богатейшая женщина города, молодая, независимая, и отчитываться ни перед кем не надо.
Вокруг неё тотчас закружилась золотая молодёжь и искатели богатых невест. Одних она принимала, других отшивала.
А третьих, поговаривали, принимала слишком охотно.
Писатель Амфитеатров, знавший её лично, оставил точную характеристику:
Фирсанова была «смесью старомосковского, даже замоскворецкого закала с парижским выпеком».
Вот так вот купеческая хватка папеньки соединилась в ней с европейским лоском. Она любила театр, богемное общество, но при этом оставалась своенравной и резкой.
Сама себя Вера называла «савраской без узды».
Савраска, если кто забыл, лошадка светло-гнедой масти. Без узды, потому что никто не обуздает.
И вдруг в её жизни появился мужчина, который посмел ей отказать.
«Мадам, я с дамами в легкомысленные отношения не вступаю»
Алексей Николаевич Ганецкий, сын прославленного генерала Николая Ганецкого, героя Крымской войны, был хорош собой и совершенно не интересовался деньгами Веры Ивановны.
Когда через общих знакомых она попыталась привлечь его в круг своих поклонников, он приехал, оглядел гостиную, поклонился хозяйке и холодно произнёс:
- Мадам, я с дамами в легкомысленные отношения не вступаю. Честь имею.
Развернулся и ушёл.
Вера Ивановна онемела. Такого отпора она не встречала никогда. Двадцать три дома, Сандуновские бани, миллионы рублей...и какой-то поручик смеет ей отказывать?!
И что вы думаете, читатель? Влюбилась она без памяти. Первый мужчина, который посмел ей отказать, оказался и единственным, за кем она гонялась.
В 1892 году Вера Ивановна сама предложила венец и брачные узы. Москва потряслась этим браком больше, чем всеми её романами.
Мезальянс! Купеческая дочка и гвардейский офицер! Он беден, она богата. Он горд, она настойчива.
Чтобы жених не чувствовал себя приживалом, Вера Ивановна проделала хитрый трюк. Она фиктивно «продала» ему Сандуновские бани за десять рублей и открыла неограниченный кредит.
Теперь у Ганецкого было «приданое». Он мог распоряжаться банями как собственник.
Молодые уехали в Середниково, подальше от московских пространств. Там, среди липовых аллей, где когда-то бродил юный Лермонтов, Ганецкий взялся за дело с неожиданным энтузиазмом.
«Хлудовых надо перешибить!»
Гиляровский записал разговор, который состоялся между супругами после возвращения в Москву:
- А вот у Хлудовых Центральные бани выстроены! - заявил Ганецкий, просмотрев отчёты. - Тебе стыдно иметь сандуновские развалины, потому что это срамит фамилию Фирсановых. Хлудовых надо перешибить!
Вера Ивановна посмотрела на мужа с интересом. Этот гвардеец честолюбив. Что ж, тем лучше.
- Перешибай, - сказала она.
И Ганецкий перешиб.
В 1894 году началась грандиозная перестройка Сандуновских бань.
Сам Алексей Николаевич объездил Турцию, Ирландию, пол-Европы, изучая банное дело. Он пригласил венского архитектора Бориса Фрейденберга. Привёз мрамор из Италии и Норвегии, плитку из Швейцарии и Англии.
Устроил электрическое освещение (невиданная роскошь!), установил американские фильтры для воды. Для электричества построил собственную станцию.
В феврале 1896 года новые Сандуны открылись, и вся Москва бросилась глазеть.
Мавританский зал, арабский дворик, готический зал, ирландская и русская парные, бассейн, достойный римских терм. Лепнина, мраморные лестницы, бронзовые статуи.
Шаляпин, который любил здесь париться и заказывать стерляжью уху, окрестил Сандуны «Царь-баня». Название прилипло.
А электростанция Фирсановой в том же 1896 году освещала коронацию Николая II.
Вот так вышло, что императора короновали при свете купеческих динамо-машин.
Чеки в малахитовом камине
Слава вскружила Ганецкому голову. Он начал играть в карты. Проигрывал крупно. Потом завёл любовницу в Париже. Деньги утекали как вода, а жене он ничего не говорил.
Гиляровский, не склонный к сентиментальности, оставил свидетельство:
«Пользуясь постройкой бань, Гонецкий в какие-нибудь несколько месяцев обменял на банковские чеки, подписанные его женой, свои прежние долговые обязательства, которые исчезли в огне малахитового камина в кабинете отставного ротмистра гвардии, променявшего блеск гвардейских парадов на купеческие миллионы».
Ганецкий использовал женины деньги, чтобы расплатиться с прежними долгами. Старые векселя сгорели в камине, а новые долги он делал уже под залог бань.
Когда Вера Ивановна узнала, что муж втайне от неё заложил Сандуны, она не стала кричать и плакать. Она молча выкупила бани. А потом вызвала мужа для разговора.
- Вон, -сказала она. - И чтоб духу твоего здесь не было.
Ганецкий пытался объясниться, он клялся, что исправится. Стоял под дверью собственного дома, как мы уже видели в начале нашего рассказа.
Швейцар отводил глаза.
За развод Вера Ивановна снова заплатила миллион рублей.
Два миллиона за право жить как хочется. Такая вот такса была у мужей Веры Ивановны.
Война, пьянство и отвага
А что же Ганецкий? А вот его судьба его сложилась странно и печально...
После развода и банкротства он не застрелился, как болтали в московских салонах. Он отправился на край света, в Южную Африку, где англичане воевали с бурами.
Ганецкий записался добровольцем на сторону буров и стал одним из командиров «Русского корпуса», небольшого отряда из сотни человек.
Очевидцы, вернувшиеся с той войны, рассказывали о нём странные вещи. На войне, говорили, он «сочетал страсть к пьянству с редкой отвагой в боях».
Пил беспробудно, а в атаку шёл первым. Был ранен, но выжил.
Вернулся в Россию, но не остепенился, и в 1904 году угас.
Ему было тридцать шесть лет. От чего угас, толком неизвестно. Может от ран, или пьянства, а может от того и другого вместе.
Вера Ивановна к тому времени уже строила свой пассаж.
Прообраз торгового центра
В 1903 году Вера Ивановна затеяла строительство, которое опередило время на полвека.
На Петровке, на земле, принадлежавшей ещё её отцу, она решила построить торговый пассаж.
Слово «пассаж» (от французского passage, проход) означало крытую галерею магазинов с выходами на две улицы. Но Фирсанова задумала нечто большее.
Она продала два дорогих участка с домами, вложила полтора миллиона рублей. Пригласила тех же архитекторов, что строили Сандуны, Калугина и Фрейденберга. Стеклянные своды поручила инженеру Шухову, чья башня на Шаболовке потом стала символом советского радио.
Фирсановский пассаж (так его назвали при открытии) распахнул двери 20 февраля 1906 года.
Более пятидесяти магазинов под одной крышей. Кофейня «Бристоль» в подвале. Фирма «Гомонъ», торгующая кино- и фототоварами. Электричество от Сандуновских бань. Всё связано в единую империю.
Сюда приходили не только за покупками. Здесь назначали встречи, вели переговоры и показывались в обществе.
Это был, читатель, первый в России торговый центр в современном понимании. За полвека до слова «молл».
После революции пассаж переименовали в Петровский. Под его сводами размещались то швейная фабрика, то дирижаблестрой (это не шутка: здесь проектировали первые советские дирижабли!), был и аукционный зал, куда прибежали Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым в погоне за стульями.
Комната в собственном доме
Революция отняла у Веры Ивановны всё. Ей, бывшей владелице двадцати трёх домов, отвели одну комнату в коммунальной квартире на Арбате.
Дом этот раньше целиком принадлежал ей.
Теперь она жила соседкой с теми, кого раньше и на порог бы не пустила. Делила вместе кухню, стояла в очереди к керосинке.
Ей было под шестьдесят.
Вера Ивановна работала гримёршей в театре. Женщина, принимавшая у себя Шаляпина и Рахманинова, теперь гримировала актёров перед выходом на сцену. А руки, подписывавшие чеки на миллионы, накладывали пудру и румяна.
Впрочем, жаловаться было не в её характере. Савраска без узды, даже загнанная в угол, не плачет.
В 1928 году старый друг Фёдор Шаляпин, давно эмигрировавший в Европу, прислал ей документы и деньги на выезд. Вера Ивановна уехала в Париж.
Там она прожила ещё шесть лет. Говорят, ей удалось вернуть часть денег с заграничных счетов.
Умерла в 1934 году, семидесяти двух лет от роду.
Станция Фирсановка (тоже её творение) работает до сих пор. Сандуны принимают посетителей. Петровский пассаж торгует. А в Середниково, если верить экскурсоводам, стоит тот самый рояль, за которым играл Рахманинов.
Играет ли кто-нибудь на нём теперь?