Мама ведёт за ручку ребёнка…
Он ревёт: мир расплывается фонарями и окнами домов в темноте, колышется зыбкими, жёлтыми пятнами; он ревёт – ему удалили зуб, и никак не успокоится ребёнок, проходя с мамой аркой соседнего, длинного, многоколенчатого дома, сворачивая к своему, наполненному коммуналками, узким перешейком пройдя между мусорными контейнерами и полузабытой стеной.
Теперь полузабытой.
К какой пользе человека, его души, его внутреннего состава можно отнести порчу зубов? С последствиями – распятый в кресле с раззявленным ртом, ослеплённый лампами, ловишь миги боли, стараясь уйти от них, чувствуя, что вторгаются буквально в мозг: пусть он только антенна, улавливающая сознание, разлитое везде, и всё равно…
Тот ребёночек, не пожелавший вырастать, живущий в теле почти шестидесятилетнего человека, четыре года назад потерявшего маму – она была вселенной, живущий без отца – умер ещё в СССР, – тот ребёночек… не то, чтобы слишком боится лечить зубы, но испытывает неприятное содрогание естества при мысли, что придётся идти в поликлинику, сидеть в очередях – как записываться электронным способом не разобрался…
Будут вторгаться в него, в полость рта вонзать инквизиторские инструменты.
Редко доводилось обращаться к стоматологам, ездил в основном в Калугу, родной город мамы, где оставалось много родни и знакомых, ходил к своим врачам…
Теперь не поедешь.
…рвутся связи, исчезают контакты, жизнь тает – сосульками, сваленными шаловливым ребёнком в ванну.
Жизнь тает.
Пожилой человек, задремав днём, вдруг видит чернеющим треугольником зуб, и под выпадение оного просыпается, думая: не надо! Не хочу маяться с ними…
Отойдя от дрёмы, поворочавшись немного, встаёт, идёт на кухню, где заваривает цикорий, и, ободрав фольгу, обнажает коричневую плоть шоколада, которую, отломив и пережёвывая, вдруг ощущает нарушение зубной географии.
Вздрагивает: шоколад прилип?
Нет, часть зуба, мыслившегося здоровым, отваливается, за ней – другая, и оставшийся острый мысок так неприятно режет и колет язык…
Дёргается ребёнок – беги к мамочке!
Где же мама…
Дёргается ребёнок.
Надо решать: Новый год скоро, хотелось бы подойти без сбоев в теле.
Утром, проворочавшись ночь, отправляется, седобородый и одинокий, в поликлинику – через дорогу.
Мимо коробок общаг, кажущихся издалека плоскими, мимо щедро набитый раблезианским счастьем «пятёрочки», через маленькую дорогу…
Сияет недавно отстроенная поликлиника, сияет, переливается огнями, но тётушки, весьма домовиты и вежливы на ресепшене (как ещё назвать?) – объясняют, что у них нет стоматологии, надо идти в больницу, в которую в последний год жизни обращалась мама.
Надо идти: разматывая в обратном порядке дорогу, мимо собственного дома, затем, минуя зоомагазин, куда забредает поглядеть на морскую свинку, а приобрести нету денег, потом – суммами дворов, гаражей, вот скамейка, где мама присаживалась отдохнуть, когда шли из поликлиники и так далее.
Дома есть красивые: старые, фасадистые, как фасонистые, с интересными балконами, с колоннадами лапидарными даже.
Поскорее б отделаться, вернуться к обыденному ладу…
Небольшой затор в дверях:
– Мама, поскорее, мы опаздывает…
Мама, согбенная, опирающаяся на костыль, и массивный, лысый, с удлинённой формой головы сынок…
К дежурному стоматологу отправят в регистратуре, оформив примитивные бумаги, и, увидав ждущее ложе Прокруста, усядется человек, откинув голову, расскажет, что привело, и дама, аккуратно стареющая, тщательно упакованная в положенную форму, глянув и чуть обпилив край острия, торчащего вместо зуба, отправит на рентген.
Тётка, губастая и скуластая, методично исполнит миссию, ставшую возможной благодаря немецкому гению, и пациент, спустившись в кабинет, откуда поднимался, увидев на экране корни своих зубов (корни жизни увидеть бы!), услышит: «Здесь только удалять!»
Дёрнется внутренний ребёнок: до сих пор обходилось без этого.
– А… никак иначе?
– Нет, ну смотрите, зуб практически разрушен… Дальше будет боль бушевать. Только удалять…
Он, получив в регистратуре очередную бумажку, отправляется к хирургу.
Им оказывается тонкий, молодой, тщательной выбритый парень, который, попросив потерпеть, уколет дважды…
А ребёнок, сидящий внутри, накручивает бездны: как будут вворачивать нечто в зуб, мучительно тянуть: это уже в коридоре, рядом с хирургической дверью, пока немеют, даже приятно, части челюсти, немеют, ничего не чувствуешь…
Хирург приглашает.
Зелёное кресло будто вывернуто: лампы равнодушно-ядовито сияют над ним.
В деревянную часть челюсти хирург вонзает нечто: инструмент в его руке основателен, в отличие от тоненьких зондов, какими выщупывают, что и как.
Пожилой человек изгибается:
– Что вы? Разве больно?
Он хочет ответить:
– Нет! Страшно!
А хирург уже вставляет внутрь полости вату и бинт.
– Всё.
Всё? Ликующе восклицает внутренний ребёнок, освобождённый от проблемы.
– Через пятнадцать минут выплюньте вату и бинт, два часа не есть, пить можно…
А в дверях уже – тётка-пациентка, жёлтая юбка, красная блузка, до туфель взгляд не скользит, и, пробормотав благодарность, ощупывая челюсть, пожилой, хранящий в себе ребёнка, выходит…
Улица.
В том дворе, когда ждал маму, сидящую в кресле боли-избавления, следил за переливающимся жучком, бегущим по поребрику…
Мелочи бытия, мятущиеся в сознанье пёстротой осеннего листопада; мелочи, от которых ни холодно, ни горячо.
Декабрьским бесснежным утром возвращаясь домой, человек думает о маленьком приключении, о первом удалённом зубе, думает, соотнося ничтожность жизненных, обречённых сует, с громадностью всего, нависающего над нами: космоса, тайны смерти, неведомости собственной цели, потерь самых родных людей…
Tags: Проза Project: Moloko Author: Балтин А.