Перед выходом из дома Анна ещё раз проверила сумку. Ключи, телефон, паспорт, маленький конверт с деньгами на цветы. И всё. Ни одной кредитки, ни наличных сверх скромной суммы на подарок. Она плотно застегнула молнию и вздохнула.
Из прихожей донёсся нетерпеливый голос мужа:
– Ну сколько можно копаться? Мы уже опаздываем.
Анна вышла к нему, поправляя платье. Сергей, красивый и надушенный, смотрел на неё с лёгким раздражением.
– Ты чего такая бледная? Волнуешься? – спросил он, но в его тоне не было настоящей тревоги.
– Нет, всё в порядке, – солгала она. Волновалась она. И не просто волновалась, а чувствовала холодный, знакомый ком тоски под ложечкой. Год назад, на таком же семейном сборе, у неё не хватило духу отказать. И двести тысяч, отложенные на ремонт детской, ушли в чёрную дыру под названием «братский бизнес». Бизнес, который оказался новым автомобилем у её шурина Кости.
– Просто вспомнила, как в прошлый раз было, – тихо сказала она, надевая пальто.
Сергей поморщился, как будто вкус чего-то кислого.
– Опять за своё? Ну сколько можно это вспоминать? Костя всё вернёт, просто сроки поджимали тогда, он вынужден был приоритеты сменить. Не драматизируй. Сегодня мамин юбилей, все будут, будет весело.
«Весело», – мысленно повторила Анна. Для Сергея «весело» – это громкие тосты, воспоминания, в которых он герой, и ощущение большого дружного клана. Для неё – это пристальные взгляды, вопросы-уколы и неизбежные разговоры о деньгах.
– Да я и не драматизирую, – сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто… ты же сам видел, как они в прошлый раз набросились. Как будто я им должна.
– Ты слишком всё близко к сердцу принимаешь, – отрезал Сергей, открывая дверь. – Это же семья. Родные люди. Им можно простить некоторую… прямолинейность.
Он произнёс это с такой лёгкостью, будто речь шла о прощении опоздания на пять минут, а не о наглом вымогательстве под соусом родственных чувств. Анна молча последовала за ним. В кармане пальто её рука нащупала холодный пластик единственной карты, на которой лежало три тысячи рублей – про запас. Основные же сбережения, её зарплатная карта и почти все наличные, лежали в конверте, засунутом вглубь пакета с замороженными овощами. Глупо? Возможно. Но это единственное, что давало ей призрачное чувство защищённости.
В лифте Сергей взял её за руку. Его ладонь была тёплой и сухой.
– Расслабься, пожалуйста. Для мамы это важный день. Давай всё пройдёт хорошо.
Он смотрел на неё умоляюще, и в его глазах она прочитала старую, знакомую мольбу: «Не подведи. Не устраивай сцен. Будь удобной». Она кивнула, сжав губы.
На улице их ждала машина. Садясь на пассажирское сиденье, Анна посмотрела на окна своей квартиры. Там, в морозильной камере, лежали не только овощи, но и её покой, купленный ценой этого маленького, унизительного обмана. Она знала, что если бы взяла деньги, их бы снова вытащили из неё – с улыбками, с тостами, с упрёками в чёрствости. А так… Так у неё есть шанс сказать «нет». Твёрдо и окончательно.
– Поехали? – спросил Сергей, завёз двигатель.
– Поехали, – ответила Анна, глядя прямо перед собой.
Машина тронулась. В голове у неё стучала одна-единственная мысль, чёткая и ясная: сегодня всё будет по-другому. Даже если этот «другой» путь приведёт к скандалу. Она была к нему готова. Вернее, пыталась себя убедить, что готова.
Дом свекрови, просторная трёхкомнатная хрущёвка в спальном районе, светился всеми окнами. Ещё на парковке Анна увидела знакомый потрёпанный седан своего шурина Кости и новенький, блестящий внедорожник его жены Лены. Контраст был настолько ярок, что она едва сдержала горькую усмешку. «На наши деньги, – мелькнуло в голове. – На ремонт детской».
Сергей, выйдя из машины, сразу расправил плечи, его лицо озарила привычная, широкая улыбка. Он любил эти сборы, чувствовал себя здесь своим, важным, старшим сыном. Анна, поправляя складки на платье, последовала за ним, чувствуя, как с каждым шагом по знакомой бетонной дорожке ком в горле становится больше.
Дверь открыла им сама именинница, Валентина Петровна. Она была в новом синем платье, с аккуратной причёской и уже с праздничным, чуть стеклянным блеском в глазах.
– Сынок! Наконец-то! – обняла она Сергея, а затем, отпустив его, повернулась к Анне. Взгляд её стал на мгновение оценивающим, сканирующим – от причёски до туфель. – И Анечка… Заходите, заходите, все уже здесь.
Гул голосов, смех и запах жареного мяса и майонеза встретили их в прихожей. Когда Анна сняла пальто и вошла в гостиную, на неё обрушилось ощущение тесноты и шума. Стол, составленный из нескольких разнокалиберных столов, ломился от закусок и бутылок. Вся родня была в сборе.
Первой, как всегда, заметила её Лена, жена Кости. Она сидела в самом центре дивана, в обтягивающем розовом платье, демонстрируя свежий маникюр.
– О-о-о, а вот и наши зажиточные! – прокричала она через весь зал, заставляя остальных на мгновение замолчать. – Мы уж думали, вы на своей иномарке в пробке на веки вечные встали!
Из-за её спины поднялся Костя, брат Сергея. Он заметно пополнел за год, лицо было румяным и довольным.
– Серёга! Ну наконец! А я уж без тебя начал, – он обнял брата похлопыванием по спине, а на Анну лишь кивнул. – Анна, здравствуй.
Сергей радостно окунулся в этот шум, начав обниматься с тётками и дядьками. Анна осталась на пороге, чувствуя себя незваным гостем, инспектором с проверкой. К ней подскочила сестра Сергея, Ирина, с салфеткой в руках.
– Ань, привет! Давно не виделись! – Ира обняла её с показной нежностью и сразу же, не отпуская, зашептала: – Слушай, а ты в том салоне на Ленина не стриглась? У тебя такая форма классная! Это сколько сейчас стрижка у них стоит? Ты же там постоянно бываешь.
Вопрос был задан с такой сладкой простотой, что Анна на секунду опешила.
– Ира, я там не была полгода. И цены не знаю.
– Ну конечно, тебе-то считать не надо, – Ира легко отмахнулась, но в её глазах промелькнуло что-то колючее. – Ой, прости, мне надо салат донести.
Анна медленно прошла к столу, пытаясь найти укромный уголок. Её взгляд упал на пожилую тётю Галю, мамину сестру Валентины Петровны. Та сидела в кресле и смотрела на неё пристально, не мигая. Когда их взгляды встретились, тётя Галя чуть заметно покачала головой, как бы предупреждая о чём-то. Или сочувствуя.
– Ну что стоим? Занимайте места! – скомандовала Валентина Петровна, усаживаясь во главе стола. – Серёженька, садись рядом со мной. Анечка, садись… вот тут, пожалуйста.
«Пожалуйста» оказалось местом между тётей Галей и мужем Ирины, молчаливым и вечно уставшим Виктором. Он мрачно кивнул Анне и уткнулся в телефон.
Пока все рассаживались, переругиваясь из-за стульев, Анна успела заметить, как Лена что-то с оживлением рассказывала Сергею, показывая на свой новый телефон. Сергей одобрительно кивал. Костя, наливая себе водки, громко рассуждал о кризисе, нерадивых партнёрах и о том, какие сейчас гениальные возможности «крутятся», если бы не одно «но».
Валентина Петровна, положив руку на руку Сергея, ласково сказала:
– Как же хорошо, что все собрались. По-семейному. Сейчас только главный тост произнесём, а потом… потом надо будет о важном поговорить. Очень важном.
Она сказала это, глядя не на сына, а через стол – прямо на Анну. И в её взгляде не было праздничного блеска. Был холодный, деловой расчёт. Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она невольно опустила руку в карман платья, где лежал её телефон и тот самый тонкий конверт с деньгами на цветы. Единственное, что у неё сегодня было.
Тишина, воцарившаяся после слов свекрови, длилась всего секунду. Потом Костя громко хлопнул ладонью по столу.
– Верно, мам! О важном! Давайте сначала выпьем за семью, а там видно будет!
Все засуетились, зазвенели бокалы. Анна взяла в руки свой, с тёплым соком. Рука дрожала. Она сделала глоток, но комок в горле мешал проглотить. Она понимала, что спектакль начался. И её роль, роль кошелька, уже была прописана в сценарии. Оставалось только посмотреть, хватит ли у неё сил сыграть свою – новую, непредусмотренную ими роль. Роль человека, который говорит «нет».
Первые тосты прозвучали шумно и привычно: за именинницу, за семью, за здоровье. Стол постепенно оживал, звенели вилки, раздавался смех, но Анна ловила себя на том, что не может расслабиться. Каждый громкий хохот Кости заставлял её вздрагивать, каждый взгляд свекрови, скользящий в её сторону, казался тяжёлым и оценивающим. Она едва притрагивалась к еде, чувствуя, как комок в горле мешает глотать.
Сергей, раскрасневшийся и оживлённый, уже влился в общую беседу, подхватывая воспоминания детства. Он сиял, и Анна видела, как ему важно это одобрение, эта роль уважаемого сына и брата.
– Ну что, Анечка, молчишь? – раздался вдруг голос Лены с другого конца стола. – Как поживаешь? Работаешь, небось, без продыха? Я вот смотрю на таких, как ты, и думаю – зачем? Сидела бы дома, красоту берегла.
Анна почувствовала, как напряглась спина.
– Мне работа нравится, Лена. И она позволяет чувствовать себя независимой.
– Ой, какая громкая фраза! – засмеялась Лена, обмениваясь взглядом с Костей. – Независимой… Это когда ты сама на своё жалованье и колготки купишь? Ну, не знаю, не знаю.
Костя, перебивая жену, поднял бокал.
– Ладно, хватит о будничном! Я хочу произнести важный тост. За семью, которая не бросает в беде! За то, чтобы в трудную минуту родные люди могли положиться друг на друга, не считая копеек и не вспоминая старых обид!
Все радостно загудели, чокнулись. Сергей звонко стукнулся бокалом с братом, его лицо выражало полное согласие. Анна лишь поднесла свой бокал к губам, сделав вид, что пьёт.
Валентина Петровна вздохнула, положив руку на руку Сергея.
– Сынок, ты у меня такой надёжный. Всегда семье помогал. И сейчас… сейчас нам очень нужна твоя поддержка. И Анина, конечно, – добавила она, кивнув в сторону невестки.
В комнате стало тише. Даже тётя Галя перестала жевать пирог и устремила на Анну пронзительный взгляд.
– В чём дело, мам? – спросил Сергей, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая настороженность.
Костя вытер губы салфеткой и начал говорить, в его тоне появились деловые, уверенные нотки.
– Дело, брат, в уникальной возможности. У меня наконец-то вырисовался проект, один знакомый подрядил нас на отделку элитного жилого комплекса. Прибыль – космос. Но нужен стартовый капитал. Закупка материалов, предоплата бригаде… Короче, нужно пятьсот тысяч. Взять негде, все банки душат процентами.
Он сделал паузу, обводя взглядом стол. Его глаза остановились на Анне.
– Мы с Леной, конечно, вкладываем всё, что есть. Но не хватает. Я думал… я знаю, что у вас с Анной дела идут неплохо. Машина новая, ты недавно говорил о возможной прибавке. Так вот… помогите. Выручите. Для семьи ведь ничего не жалко?
Последнюю фразу он произнёс с такой сладкой улыбкой, что у Анны похолодели пальцы. Все смотрели на неё и на Сергея. В глазах Лены горел неприкрытый азарт. Ирина прикрыла рот ладонью, делая вид, что потрясена, но её взгляд бегал между братом и невесткой, жадно вылавливая реакции. Даже молчаливый Виктор оторвался от телефона.
Сергей промолчал, опустив глаза в свою тарелку. Он медленно вращал в пальцах ножку бокала. Анна видела, как скулы у него напряглись. Он не смотрел на неё. Это было самым страшным. Это был знак. Он оставлял её одну на линии огня.
– Костя, – тихо начала Анна, и её голос прозвучал хрипло. Она прокашлялась. – Ты же помнишь, что год назад мы уже… помогли тебе. Двести тысяч. На «бизнес». Который так и не начался. И про возврат этих денег ты как-то забываешь.
Наступила гробовая тишина. Костя покраснел, его благодушная маска сползла за долю секунды.
– Аня, ну что за разговор в такую минуту?! Я же объяснил – обстоятельства изменились! Те деньги… они пошли на первостепенные нужды! Ты что, не понимаешь, как в бизнесе бывает?
– Понимаю, – сказала Анна уже твёрже, чувствуя, как дрожь в голосе стихает, сменяясь ледяным спокойствием. – Понимаю, что на первостепенные нужды обычно покупают материалы или арендуют помещение. А не новую машину.
Она не планировала выкладывать это сейчас. План был – просто сказать, что денег нет. Но её прорвало. Год накопленной обиды, стыда за свою мягкость и ярости за те самые обои в детской, которые они так и не купили, вырвался наружу.
Лена вскочила с места.
– Что это за тон?! Ты что, нас в чём-то обвиняешь? Машина – это необходимость для мужчины! Для репутации!
– Тише, Лена, – вдруг сказала Валентина Петровна. Она не кричала. Её голос был тихим, стальным и страшным. Она смотрела на Анну, и в её глазах не осталось и тени притворной доброты. – Аня. Дорогая. Мы сейчас не о прошлом. Мы о будущем семьи говорим. О будущем Кости, его детей. Да, он ошибся, он не отдал тогда. Ну человек ошибся! Разве нет в тебе капли христианского всепрощения? Сейчас ситуация другая. Серёжа, – она повернулась к сыну, и её голос стал тёплым, умоляющим. – Скажи ей. Объясни, что семья – это самое важное.
Все взгляды устремились на Сергея. Он поднял голову. Его лицо было бледным, мука читалась в каждом мускуле. Он разрывался между женой и кланом, и это раздирало его на части.
– Мам… Аня… – бессвязно начал он. – Давайте без скандала. Можно всё обсудить спокойно.
– Обсудить что, Сергей? – спросила Анна, и её тихий вопрос прозвучал громче любого крика. – Обсудить, как мы отдадим последние полмиллиона, зная, что их никто не вернёт? Зная, что нас снова обманут?
– Никто тебя обманывать не собирается! – взревел Костя, ударив кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Я же на расписку дам! По-человечески прошу, а ты… ты сцену устраиваешь на мамином юбилее! Эгоистка!
В этом слове был весь их мир. «Эгоистка». Тот, кто не хочет отдать своё, кто думает о себе, о своей семье, о своих детях. Для них это было страшным преступлением.
Анна медленно поднялась. Ноги её не слушались, но она заставила их держать себя. Она посмотрела на свекровь, на разгневанного Костю, на побледневшего Сергея, который так и не нашёл, что сказать в её защиту.
– Хорошо, – сказала она на удивление ровно. – Давайте говорить по-человечески. И по-честному. Денег у меня с собой нет.
Она сделала паузу, чтобы её следующие слова повисли в воздухе, наэлектризованном ненавистью и недоумением.
– Я специально их оставила дома.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и звенящие, как лезвие гильотины перед падением. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Все замерли, уставившись на Анну с выражением полного, абсолютного непонимания, будто она произнесла фразу на неизвестном языке.
Первым пришёл в себя Костя. Его лицо, сначала покрасневшее от гнева, теперь стало землистым. Он медленно отодвинул стул, поднялся во весь рост, упираясь ладонями в стол.
– Ты… что сказала? – его голос был хриплым шёпотом, но слышным в мёртвой тишине.
– Я сказала, что специально оставила все деньги дома, – повторила Анна чётко, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но внутренне успокаиваясь. Самый страшный шаг был сделан. – Ни кредитных карт, ни наличных. Только небольшая сумма на подарок Валентине Петровне. Вот она.
Она достала из кармана платья тонкий конверт и положила его рядом с тарелкой свекрови. Жест был безобидным, но в этой ситуации он выглядел как насмешка, как вызов.
– То есть… ты заранее решила, что мы будем клянчить? – прошипела Лена. Её красивое лицо исказила гримаса ярости. – Ты заранее нас, родных людей, в воровстве записала?
– Я заранее решила, что не дам ни копейки, – поправила её Анна, не отводя взгляда. – Потому что давать уже нечего. И потому что доверия больше нет.
В комнате взорвалось. Костя ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули бокалы.
– Да как ты смеешь?! Значит, семья для тебя – пустой звук! Мы здесь собрались, за одним столом, а ты… ты что, охрану с собой привезла, чтоб мы у тебя из кармана не украли?!
Его голос сорвался на крик. Слюна брызнула на скатерть.
Валентина Петровна подняла руку, требуя тишины. Дрожащие пальцы сжимали край скатерти. В её глазах горел холодный, материнский гнев.
– Объяснись, Аня. Немедленно. Что это за спектакль? В чём смысл этого… жеста?
– Смысл очень простой, – сказала Анна, глядя прямо на неё. – Год назад я, как дура, поверила в историю про бизнес. Деньги были нужны на ремонт комнаты для будущего ребёнка. Вы все знали об этом. Но давление было таким, что я сдалась. И что в итоге? Ни бизнеса, ни денег, ни ремонта. Зато появилась новая машина. А когда я осмелилась спросить о возврате, мне сказали, что я мелочная и порчу отношения. Так вот, я не хочу больше портить отношения. Я их просто прекращаю. Финансово.
Сергей, сидевший как будто в ступоре, резко вскинул голову.
– Аня, хватит! – в его голосе прозвучала отчаянная мольба. – Не надо при всех… это же мамин праздник…
– А ты думал, когда они при всех начали эту канитель с полумиллионом, о мамином празднике? – резко оборвала его Анна, впервые за вечер обращаясь к нему с упрёком. – Или твоё правило «не скандалить» работает только в одну сторону?
Сергей открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он смотрел на жену, будто видел её впервые, и в его растерянных глазах читался ужас от того, что он оказался между молотом и наковальней, и ему придётся выбирать.
– Я так и знала! – взвизгнула Ирина, сестра Сергея. В её голосе звучало странное, почти ликоващее возмущение. – Я всегда говорила, что она чужая! Чужая кровь, чужие понятия! Для неё мужнина родня – это обуза! Сидит, на наши голые зарплаты смотрит свысока, а сама каждую копейку считает!
– Это не считается копейками, Ира, это полмиллиона рублей, – устало сказала Анна. Она чувствовала, как силы начинают покидать её, но отступать было некуда. – И да, я считаю. Потому что эти деньги не с неба упали. Я их заработала.
– Ой, барыня! – крикнула Лена. – Заработала! Сидела бы лучше детей рожала, чем мужу гордость теребить своей «карьерой»!
Тётя Галя, молчавшая до сих пор, вдруг громко и властно кашлянула. Все невольно обернулись на неё.
– Вы как дикари, ей-богу, – прохрипела она, глядя поверх голов. – Человеку деньги не даёт – и сразу враг. А то, что у него свои планы были на эти деньги, вас не колышет. Как же вы задолбали все.
– Тётя Галя, не вмешивайтесь! – отрезала Валентина Петровна, бросив на сестру убийственный взгляд. Потом она снова повернулась к Анне. В её лице не осталось ничего, кроме ледяного презрения. – Значит, так. Ты отказываешься помочь семье в трудную минуту. Ты ставишь свои амбиции и обиды выше благополучия родных. Ты приходишь на мой юбилей и устраиваешь унизительный спектакль. Ты это хочешь сказать?
Анна глубоко вдохнула. Она смотрела на это лицо, на мужа, опустившего глаза, на разъярённые лица родни. И в этот момент её окончательно отпустило. Страх сменился странной, почти невесомой пустотой.
– Нет, Валентина Петровна. Я хочу сказать, что у меня нет с собой денег. И я не собираюсь их привозить. Всё. Больше мне сказать нечего.
Она отодвинула стул, её движения были медленными и усталыми. Она больше не могла находиться в этой комнате, пропитанной ненавистью и ложью.
– Куда ты?! – рявкнул Костя.
– На воздух. Мне нужно подышать, – тихо ответила Анна и, не оглядываясь, пошла в сторону прихожей, чувствуя на себе десятки обжигающих взглядов.
Кухня встретила Анну тишиной и запахом остывающей еды. Гул возмущённых голосов доносился из гостиной, но здесь, за закрытой дверью, было относительно спокойно. Она прислонилась к холодной поверхности холодильника, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. В висках стучало, руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она ощущала себя так, будто только что вышла из боя, целая и невредимая, но каждый нерв в её теле был оголён и кричал.
Ей нужно было всего пару минут. Просто прийти в себя. Осмыслить то, что только что произошло. Она сказала всё. Вслух. При всех. Это чувство было странным – смесью леденящего ужаса и невероятного, почти эйфорического облегчения.
Дверь на кухню резко распахнулась. На пороге стоял Сергей. Его лицо было искажено, но не гневом, а какой-то мучительной, острой болью и растерянностью. Он плотно прикрыл дверь за собой.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. В его глазах она искала поддержку, понимание, хотя уже почти не надеялась их найти. Но то, что она увидела, заставило сжаться её сердце. Это была обида. Глубокая, детская обида на неё.
– Довольна? – прошипел он, не двигаясь с места. Его голос был низким, сдавленным. – Достигла чего хотела? Устроила цирк на мамином юбилее. Ты опозорила меня. Нас. На всю жизнь.
Анна оторвалась от холодильника, выпрямив спину.
– Я опозорила? Я? – её собственный голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. – Они при всех начали вымогать полмиллиона! Они при всех тебя поставили в положение, где ты должен был либо предать жену, либо предать их! И ты знаешь, что самое ужасное? Ты до сих пор не решил, кого ты предаёшь. Ты просто стоишь здесь и обвиняешь меня.
– Я никого не предаю! – он сделал шаг вперёд, сжимая и разжимая кулаки. – Я пытаюсь сохранить мир! Ты думаешь, мне приятно слушать всё это? Видеть, как ты бросаешь им в лицо этот… этот конверт, как какую-то милостыню? Ты могла просто сказать «нет»! Спокойно! А не устраивать вот этот театр с заранее спрятанными деньгами!
– Спокойно? – Анна горько усмехнулась. – Сергей, ты год назад был свидетелем, как я «спокойно» пыталась сказать «нет». И что? На меня набросились втроём: твоя мать, твой брат и его жена. Меня обвинили в жадности, в чёрствости, в том, что я гублю твои отношения с семьёй. Ты тогда встал на мою сторону? Нет. Ты уговаривал меня «не раскачивать лодку». И я сдалась. И мы потеряли деньги. Наш с тобой шанс.
Она видела, как его взгляд дрогнул. Задел за живое. Но он тут же нашёл новый аргумент.
– И что теперь? Ты считаешь, что так лучше? Теперь лодка не просто раскачалась, она перевернулась! У мамы давление, она еле дышит там! Косте сейчас реально нужны деньги, у него семья! А ты ведёшь себя как… как расчётливый робот, а не как часть семьи!
– Часть семьи, – повторила Анна, и в её голосе зазвучала неподдельная усталость. – Для тебя «семья» – это они. Твоя мать, твой брат, твоя сестра. А я? А наши планы? Наши, пусть даже ещё не рождённые, дети? Мы с тобой – это что? Временный союз, который должен финансировать твою родню? Скажи честно, Сергей. Ты вообще когда-нибудь ставил наши интересы выше их желаний?
Он отвёл глаза. Этот простой жест был страшнее любой брани.
– Это не соревнование, – пробормотал он. – Они меня вырастили. Выкормили. Я им обязан.
– А мне ты чем обязан? – вырвалось у Анны. Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, наконец подступили к глазам, застилая всё влажной пеленой. – Семнадцать лет брака. Семнадцать лет, в которые я вкладывала всё: силы, душу, деньги, наконец. Я пыталась быть хорошей невесткой, терпела эти унизительные проверки, эти намёки. И что в ответ? Я для них – кошелёк. А для тебя – кто? Человек, чьи чувства можно игнорировать ради «спокойствия»? Чью мечту о детской комнате можно простить ради новой машины твоего брата?
Сергей смотрел в пол. Его плечи ссутулились.
– Я не знаю, что тебе сказать, Аня. Ты всё переворачиваешь. Мама не хотела тебя обидеть…
– Хотела! – крикнула Анна, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. – Она прекрасно всё понимала и год назад, и сейчас. Она выбрала момент, когда все собрались, чтобы создать максимальное давление. Она использовала твою любовь к ней как рычаг. И ты… ты позволил это. Ты снова позволил им на меня давить. Ты их адвокат, а не мой муж.
Последние слова прозвучали не как обвинение, а как приговор. Констатация факта. Сергей поднял на неё взгляд, и в его глазах промелькнул настоящий, животный страх. Страх потерять её. Но было уже поздно.
– Что я должен был сделать? – почти простонал он. – Кричать на мать? Выгнать родню?
– Ты должен был сказать: «Мы с Аней всё обсудим наедине и дадим вам ответ». Ты должен был встать между мной и этим хором хищников. Хотя бы один раз. Но ты не смог. Или не захотел.
Из гостиной донёсся повысившийся голос Кости, потом резкий, визгливый ответ Лены. Спектакль продолжался, но теперь главные актёры вышли из зала.
– И что теперь? – глухо спросил Сергей. – Что мы будем делать теперь?
Анна глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.
– Я не знаю, что будем делать «мы». Я знаю, что буду делать я. Я уезжаю. Сейчас. Я не могу больше здесь находиться. Ты можешь остаться. Празднуй с семьёй.
Она повернулась, чтобы выйти из кухни. Её рука уже тянулась к ручке двери, когда он тихо, но очень чётко произнёс:
– Если ты уйдёшь сейчас… это будет конец. Ты это понимаешь?
Анна остановилась. Не оборачиваясь, она так же тихо ответила:
– Понимаю. Потому что если я останусь сейчас, это будет конец мне. Той, которой я была. Той, которой я хочу быть.
И, отворив дверь, она вышла в коридор, навстречу новому витку скандала, который уже нарастал за дверью в гостиную. Она шла, чувствуя за спиной его беспомощный, взгляд, и понимала, что этот шаг – самый страшный и самый правильный в её жизни.
Гостиная, куда вернулась Анна, встретила её гробовой, напряжённой тишиной. Все сидели на своих местах, но пир был безнадёжно испорчен. На столе стояли нетронутые блюда, в бокалах теплело недопитое вино. Валентина Петровна сидела, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами, одной рукой прижимая ко лбу платок. Драматический жест был отработан до совершенства.
Костя и Лена, сидевшие рядом, смотрели на Анну не с прежней яростью, а с холодной, выжидающей сосредоточенностью. Исчезла истерика, появилась расчётливая злость. Это было страшнее.
Когда Анна направилась к прихожей за своим пальто, её голос прозвучал неожиданно спокойно и деловито:
– Подожди, Анна. Не стоит в эмоциях принимать решения. Давай обсудим всё как цивилизованные люди.
Анна остановилась, повернувшись к нему. Сергей вышел из кухни и замер у двери, не решаясь подойти ни к жене, ни к родне.
– Обсуждать нам нечего, Костя, – сказала Анна, не скрывая усталости. – Я всё уже сказала.
– Нет, не всё, – вмешалась Лена. Она говорила сладко, почти ласково, но глаза оставались ледяными. – Ты высказала свои обиды. Мы их услышали. Да, возможно, были недоразумения в прошлом. Но сейчас ситуация критическая. И мы предлагаем цивилизованный выход.
Костя, подхватив инициативу, достал из внутреннего кармана пиджака пачку денег, перетянутую банковской лентой, и аккуратно положил её на стол.
– Видишь? Это наша часть. Сто тысяч. Мы не просим подарить, мы просим одолжить до февраля. Всё будет официально. Мы составим расписку. Ты дашь четыреста тысяч, мы вернём пятьсот. Десять процентов за три месяца – хорошие проценты, лучше, чем в банке. Все в выигрыше.
Он произнёс это так, будто делал Анне невероятно выгодное предложение. Все присутствующие смотрели на неё, ожидая, что такая «честность» её обезоружит.
Анна медленно вернулась в центр комнаты, её взгляд скользнул по пачке денег, затем по лицу Кости.
– Расписка? – переспросила она. – А что там будет указано? Конкретная сумма займа? Конкретные сроки возврата? Проценты? Твои паспортные данные и подпись? И что будет, если ты не вернёшь в феврале?
Костя махнул рукой, изображая лёгкое раздражение.
– Ну что за формальности между родными людьми? Напишем просто: «Занял у такой-то такую-то сумму, обязуюсь вернуть». Честное слово, чего уж там!
– Честное слово уже было, – напомнила Анна. – И оно ничего не стоит. Если всё так честно и цивилизованно, то почему ты против того, чтобы всё было по закону? Укажешь неустойку за просрочку? Залоговое имущество? Или твой новый автомобиль может выступить залогом?
Костя вскипел, но сдержался. Лена положила ему руку на предплечье, успокаивающе.
– Аня, ну зачем такая жёсткость? Мы же не чужие. И потом… – она обвела взглядом комнату, и её голос стал сочувственно-тревожным, – нужно думать и о маме. Валентина Петровна не молодая. Вся эта сцена… видишь, как она её переживает. У неё ведь давление скачет. Если сейчас из-за нашего спора, из-за твоего упрямства с ней что-то случится… – она искусно сделала паузу, давая Анне и всем остальным представить самое страшное. – Ты потом себе этого никогда не простишь. Мы все будем винить только тебя.
Это был новый, более тонкий и оттого более мерзкий вид шантажа. Давление через возможное чувство вины. Валентина Петровна, словно почувствовав свой выход, тихо застонала и провела рукой по груди.
– Лена, не надо, – слабо проговорила она. – Не давите на Анечку. Она сама всё решит… как сердце подскажет.
Сергей, побледнев, сделал шаг вперёд.
– Мам, тебе плохо? Может, таблетки?
– Ничего, сынок, пройдёт… – она снова закрыла глаза.
Анна смотрела на эту игру. Ей было физически тошно. Раньше они просто требовали. Теперь они пытались загнать её в угол, прикрываясь больной старушкой и мнимым «законным» подходом.
– Давайте я всё сформулирую правильно, – сказала Анна, и её голос прозвучал на удивление ровно и громко. – Вы предлагаете мне дать вам четыреста тысяч рублей. Взамен вы даёте мне бумажку с сомнительной юридической силой. А в качестве гарантии возврата и морального аргумента используете здоровье Валентины Петровны. То есть, если я не дам денег, и с ней что-то случится – виновата буду я. А если дам, и вы их не вернёте – виновата снова я, потому что «надо было расписку правильную составить». Я правильно понимаю вашу «цивилизованную» схему?
В комнате стало тихо. Ирина ахнула, прикрыв рот. Даже тётя Галя смотрела на Анну с нескрываемым уважением. Костя не нашёлся что ответить, его «деловая» маска треснула, обнажив прежнюю злобу.
– Ты всё искажаешь! – выкрикнула Лена, уже не в силах сохранять сладкий тон. – Ты просто чёрствая эгоистка, которой плевать на всех! Маме плохо, а она проценты считает!
Анна не стала ей отвечать. Она повернулась к Валентине Петровне, которая наблюдала за ней сквозь прищуренные веки.
– Валентина Петровна, если вам действительно плохо, я немедленно вызову «скорую». Бесплатно и без расписки. Это я могу сделать прямо сейчас.
И она достала телефон, делая вид, что набирает номер. Этот простой, логичный жест сработал как ушат ледяной воды. Свекровь мгновенно «пришла в себя», выпрямившись.
– Не надо! Никакой «скорой»! Я просто устала… от всего этого.
Манипуляция была сорвана. Теперь все видели, что здоровье – лишь ширма. Костя, поняв, что игра проиграна, встал, отодвинув стул с резким скрежетом.
– Хорошо. Хорошо! Значит, так. Ты отказываешься помочь. При всех. Окончательно. Запомни это.
– Я запомнила, – кивнула Анна. – Я запомнила, что помощь в вашем понимании – это безвозвратная передача денег под предлогом, который вас устраивает сегодня. И я от этого отказываюсь. Окончательно.
Она наконец дошла до прихожей и сняла с вешалки своё пальто. Руки дрожали, но она справилась с пуговицами. За её спиной слышались шёпот, подавленные всхлипы Лены (явно наигранные) и тяжёлое, хриплое дыхание Кости.
Сергей молчал. Он стоял, прислонившись к косяку двери в гостиную, и смотрел в пол. Он не попрощался, не попытался её остановить, не встал на чью-либо сторону. Его нейтралитет в этот момент был красноречивее любого крика.
Анна открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной площадки ударил ей в лицо, и это было как глоток свободы.
– Ты ещё об этом пожалеешь, – донёсся из гостиной сдавленный, полный ненависти голос Кости. – Клянусь, пожалеешь.
Но Анна уже не слышала. Она вышла на площадку и тихо прикрыла за собой дверь, отсекая тот мир, где её считали не человеком, а ресурсом. Следующий шаг был за ней. И он вёл вниз, к выходу, к холодной ноябрьской ночи и к неясному, но собственному будущему.
Холодный воздух подъезда был густым от запаха сырости и старого линолеума. Анна, держась за перила, сделала несколько шагов вниз, а затем остановилась. Её тело физически тянулось уйти, вырваться на улицу, в темноту, в тишину. Но что-то внутри, твёрдое и неумолимое, не позволило сделать следующий шаг. Бегство сейчас было бы их победой. Они бы остались в своём тёплом, прокуренном мирке, списывая её уход на истерику и продолжая обсуждать, как же не повезло Сергею с женой.
Она повернулась и медленно поднялась обратно. Её ладони были влажными, но разум кристально чист. Она снова открыла дверь в квартиру.
В прихожей никого не было. Из гостиной доносились приглушённые, но взволнованные голоса. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку, как будто вернулась с обычной прогулки, и прошла в дверной проём.
В комнате все замерли. Разговор оборвался на полуслове. Валентина Петровна, уже без платка у лба, смотрела на неё с нескрываемым изумлением. Костя и Лена перешептывались у окна, но замолчали. Сергей поднял на неё глаза, и в них мелькнула слабая, почти неосязаемая надежда.
– Ты… забыла что-то? – недоверчиво спросила Ирина.
– Нет, – ответила Анна, останавливаясь посреди комнаты. Она чувствовала себя актрисой, выходящей на авансцену для главного монолога. – Я не забыла. Я не договорила. Вы говорили о доверии, о честном слове. Давайте поговорим о честности.
Она достала из кармана платья свой телефон, разблокировала его и несколько секунд что-то искала в галерее. Пальцы двигались уверенно. Она готовилась к этому моменту подсознательно весь год, сохраняя доказательства, которые теперь должны были стать её оружием.
– Ты что, собираешься кого-то звать? – с вызовом спросил Костя, но в его голосе прозвучала тревога.
– Нет. Я собираюсь показать вам кое-что. Всем. Особенно тебе, Валентина Петровна. И тебе, Сергей.
Она подошла к столу и положила телефон перед свекровью. На экране было крупное, чёткое фото. На нём Костя, сияющий, стоял у новенького, тёмно-синего кроссовера, похлопывая по капоту, как хозяин. На переднем плане был отчётливо виден номерной знак.
– Это фото сделано неделей позже того дня, когда мы передали тебе, Костя, двести тысяч рублей на «старт бизнеса», – сказала Анна, и её голос звучал как голос следователя, зачитывающего улику. – Ты утверждал, что деньги нужны на закупку строительных материалов под срочный подряд. Но материалов, как мы позже выяснили, не было. Зато через семь дней появилась эта машина. Модель этого года. Я даже уточнила среднюю стоимость на вторичном рынке. Она как раз укладывается в те самые двести тысяч, плюс-минус.
В комнате стояла такая тишина, что был слышен гул холодильника на кухне. Валентина Петровна уставилась на фото, её лицо стало серым, восковым. Она медленно подняла глаза на Костю.
– Это… это что? – выдавила она.
– Мам, это же старый снимок! – закричал Костя, но его голос сорвался на фальцет. – Это… это я просто на фоне чужой машины! Шутка!
– Шутка? – Анна без эмоций пролистала следующее фото. На нём та же машина была запечатлена на фоне их дачного кооператива, а на переднем сиденье сидела Лена с огромными сумками из дорогого бутика. – А это тоже шутка? И это? – она показала третье фото, где Костя выкладывал в соцсеть геолокацию из автосалона с комментарием: «Взял зверя! Теперь не страшны любые дороги!». Дата публикации светилась ярко и неумолимо.
– Ты… ты шпионила за мной?! – завопил Костя, багровея. Он сделал шаг к Анне, но Сергей, наконец пришедший в себя, инстинктивно встал между ними.
– Подожди, Костя! – его голос дрожал. – Аня… это правда? Ты всё это сохранила?
– Я сохранила правду, Сергей. Потому что мне нужно было напоминать себе, почему я больше никогда не должна соглашаться. Почему я сегодня оставила деньги дома. Он не бизнесмен. Он – мошенник, который обманул свою же семью. И вы все, – она обвела взглядом Ирину, тётушек, – вы либо знали, либо догадывались. Но молчали. Потому что удобнее было считать жадной и чёрствой меня, а не его.
Лена, увидев, что их игра окончательно проиграна, набросилась с новой силой, но теперь её гнев был отчаянием загнанного в угол зверя.
– А ты кто такая, чтобы нас судить?! У тебя всё есть! Квартира, машина, работа! А мы должны ютиться в этой хрущобе и считать копейки! Ты должна делиться! По-человечески! А ты вместо этого… гадости собираешь, как крыса!
– Я делюсь, Лена. Я поделилась работой, временем, вниманием. Но мои деньги – это результат моего труда, а не общий семейный котёл, из которого вы можете черпать, когда захотите. И вы не «ютитесь». Вы живёте в трёхкомнатной квартире, которую ваши родители оставили вам. А наша с Сергеем квартира – это ипотека, которую мы платим вот уже десять лет. Каждый месяц. Без вашей помощи.
Валентина Петровна, не отрываясь от экрана телефона, тихо спросила:
– Костенька… это правда? Ты взял деньги на бизнес… и купил машину?
В её голосе не было гнева. Было страшное, леденящее разочарование и боль. Это был удар не по кошельку, а по той самой идее «семьи», которую она так лелеяла и которой прикрывался её сын.
Костя замялся. Он не мог отрицать очевидное. Его ложь, такая удобная и непоколебимая в семейном кругу, была выставлена на всеобщее обозрение в цифровом, неопровержимом виде.
– Мам, ты не понимаешь… Мне нужно было поддерживать статус! Для связей! Как я могу приезжать к клиентам на развалюхе? Это же инвестиция в имидж!
– Инвестиция, – повторила Анна, забирая телефон. – В твой личный имидж. За наши с Сергеем деньги. За ремонт комнаты для нашего ребёнка, которого у нас до сих пор нет, потому что мы не можем себе позволить одновременно ипотеку, и ремонт, и содержание твоего «имиджа».
Она посмотрела на Сергея. Он стоял, опустив голову, но его плечи больше не были ссутулены. Они были напряжены, как струна. Он смотрел на брата, и в его глазах Анна впервые увидела не растерянность, а ясный, холодный гнев. Гнев человека, которого жестоко и по-мелкому обманули.
Разоблачение было завершено. Правда, уродливая и неудобная, вырвалась на свободу. И теперь она висела в воздухе, меняя всё. Меняя расстановку сил, разрушая мифы и заставляя каждого смотреть не на Анну, а на того, кто действительно украл, обманул и разменял семейное доверие на блестящий железный конь.
Тишина после разоблачения была густой и тяжёлой, как смола. Она давила на уши, на виски, на грудь. Казалось, никто не осмеливался сделать вдох, чтобы не разрушить эту хрупкую, ледяную глыбу позора и неловкости.
Валентина Петровна медленно отодвинула от себя телефон, будто он был раскалённым. Её пальцы дрожали. Она смотрела не на Анну, не на Сергея, а куда-то в пространство между Костей и стеной. В её глазах происходила мучительная внутренняя борьба: материнский инстинкт защитить сына, пусть даже виноватого, сталкивался с жестокостью очевидного предательства.
– Костенька… – её голос был беззвучным шёпотом, и она попыталась прочистить горло. – Костенька, как же ты мог? Ты же… ты же клялся.
Костя стоял, опустив голову, его руки бессильно висели вдоль тела. На мгновение он выглядел пойманным школьником. Но лишь на мгновение. Он поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул новый огонь – огонь отчаянной, агрессивной самозащиты.
– Мам, я же объясняю! Да, купил машину! Потому что без неё нельзя! А ты веришь ей? – он резким жестом ткнул пальцем в сторону Анны. – Она же всё подстроила! Она годами нас ненавидела, копила эти… эти улики! Она хочет нас поссорить! Расколоть семью! А ты ведёшься!
Это был старый, как мир, приём: когда не можешь опровергнуть факты, нападай на того, кто их предъявляет. Обвини его в злом умысле.
Лена, как по команде, подхватила эту новую линию.
– Совершенно верно! Она всегда смотрела на нас свысока! А теперь ещё и подкоп вела! Нормальный человек так не поступает! Она, наверное, ещё и прослушку какую-нибудь ставила! Больная на голову!
Валентина Петровна закрыла глаза. Казалось, она собиралась с силами. Когда она их открыла, в них не было ни растерянности, ни боли. Был холодный, административный расчёт. Она сделала выбор. Выбор в пользу семьи, но семьи в её узком, кровном понимании. Сына нужно было спасать. Даже от правды. Даже ценой лжи.
– Аня… – начала она, и её тон стал гладким, примирительным, каким бывает у опытного следователя, ведущего допрос. – Что было, то прошло. Мы не будем копаться в старом. Да, Костя поступил… необдуманно. Он молод, горяч. Но сейчас у него реальный шанс. Реальный бизнес. И семья должна его поддержать. Просто… простим это старое. Забудем. И поможем сейчас. Для этого и существуют родные люди – чтобы прощать ошибки и давать новый шанс. А ты… если будешь копить обиды, то останешься одна. Серёжа, – она повернулась к сыну, и в её взгляде была уже не просьба, а требование. – Скажи ей. Объясни, как у нас в семье принято.
Сергей стоял, скрестив руки на груди. Он смотрел на мать, и в его лице шла своя, невидимая для других, буря. Он видел её маневр. Видел, как она, понимая вину Кости, пытается перевести стрелки, сделать Анну виноватой в отсутствии «прощения». Раньше он бы дрогнул. Сейчас он молчал, и это молчание было громче крика.
Анна поняла, что это кульминация. Момент, когда все карты раскрыты, и нужно делать последнюю, решающую ставку. Она выпрямилась, откинув плечи назад.
– Валентина Петровна. Я вас услышала. Ваша позиция ясна: ваш сын может безнаказанно обманывать, воровать у семьи, а мы с Сергеем должны это прощать и финансировать снова. Потому что «так принято». Потому что иначе мы «копим обиды» и «останемся одни».
Она сделала небольшую паузу, давая каждому слову достичь цели.
– Хорошо. Тогда я сформулирую свою позицию так же чётко.
– Во-первых, я не прощаю. Потому что прощение требует раскаяния. А его нет. Есть только попытка меня же сделать виноватой.
– Во-вторых, ни копейки больше никто из вас от меня не получит. Ни сейчас, ни в будущем.
– В-третьих, я требую возврата двухсот тысяч, которые были взяты год назад под ложным предлогом. Со всеми законными процентами за просрочку.
– Ты чего, совсем охренела?! – взвыл Костя, теряя последние остатки контроля. – Какие проценты?! Какие двести тысяч?! Я тебе ничего не должен!
– По закону – должен, – холодно парировала Анна. Она говорила уже не с ним, а со всеми, особенно с Сергеем и его матерью. – Получение денег под ложным предлогом, то есть обманным путём, с целью их присвоения – это статья 159 Уголовного кодекса. Мошенничество. Сумма значительная. Это не гражданский спор о долге, это уже уголовно наказуемое деяние.
Она видела, как у Кости от её спокойных, юридически точных слов побелели губы. Лена перестала кричать, её глаза округлились от страха. И даже Валентина Петровна оторопела. Они ожидали истерики, слёз, эмоций. Они не ожидали холодного, стального закона.
– Ты… ты угрожаешь? – прошептала свекровь.
– Я информирую, – поправила её Анна. – Я изучала этот вопрос. Распечатки статей и пояснения юриста у меня есть. Доказательства расхода денег не по назначению – тоже. Ваш сын совершил преступление в отношении меня. Родственные связи не отменяют состав преступления. Они лишь усугубляют моральную сторону дела.
Она повернулась к Сергею. Теперь она смотрела только на него.
– И вот тебе, Сергей, ультиматум. Точнее, выбор. Либо мы с тобой идём дальше как семья, но с чёткими границами. Все финансовые отношения с твоей родней прекращаются. Эти двести тысяч мы требуем вернуть через официальную претензию, а если не вернут – через суд и полицию. Либо ты остаёшься здесь. В этой системе, где врут, воруют и требуют «простить». И где твоя жена – это только функция и кошелёк. Третьего не дано.
Сергей замер. Весь его мир, вся его система координат, построенная на долге перед матерью и слепой лояльности к семье, рушилась с оглушительным треском. Он смотрел на брата – наглого, пойманного на лжи вора. На мать – пытающуюся спасти вора ценой новой лжи. И на жену – стоящую перед ним с прямой спиной, предлагающую не лёгкий путь, но честный.
– Мама… – голос его сорвался. Он прокашлялся. – Мама, ты слышала? Ты действительно думаешь, что мы должны просто забыть, как Костя обманул нас? Обманул Аню?
Валентина Петровна смотрела на него, и в её глазах впервые за этот вечер появился настоящий, животный страх. Страх потерять контроль. Потерять старшего сына.
– Серёженька… это же семья… мы сами разберёмся… – бормотала она, но её слова звучали пусто и бессмысленно.
– Я ухожу, – тихо, но очень чётко сказал Сергей. Он не сказал «мы уходим». Он сказал «я». Это был его личный выбор. – Мама, прости. Я не могу больше. Я не хочу жить в этой… в этой грязи.
Он сделал шаг к Анне и взял её за руку. Его ладонь была холодной и влажной, но хватка – твёрдой. Впервые за многие годы.
Ультиматум был принят. Не ими. Им.
Сцепленные руки стали для Анны единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Твёрдая, чуть влажная ладонь Сергея держала её крепко, как будто боясь, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Этот простой жест значил больше, чем все слова, произнесённые за вечер.
Они не оглядывались. Шаги по скрипучим половицам коридора, звук открывания двери в прихожей — всё это отдавалось в ушах Анны глухим, неровным стуком её собственного сердца. За их спинами в гостиной стояла та самая тяжёлая, позорная тишина, которую они и оставляли.
Только когда Сергей, одной рукой придерживая Анну, другой нажал на ручку входной двери и холодный ночной воздух хлынул на них, из глубины квартиры донесся сдавленный, надтреснутый крик Валентины Петровны:
– Серёжа! Сынок! Куда ты?!
В её голосе не было больше ни расчёта, ни манипуляции. Была чистая, неконтролируемая материнская боль от потери. И в этой боли слышалось осознание, что потеряла она его не сейчас, а гораздо раньше, когда впервые предпочла ложь младшего сына правде старшего.
Сергей замер на пороге. Его плечи дёрнулись, как от удара током. Он не обернулся, но Анна почувствовала, как его пальцы судорожно сжали её руку. Он боролся с инстинктом, вбитым в него с детства: «Мама зовёт — нужно бежать». Он медленно, очень медленно выдохнул, выпуская в ночь облако пара.
– Прощай, мама, – тихо, но отчётливо сказал он в темноту лестничной клетки, а не назад, в квартиру. – Позвонишь, когда будешь готова разговаривать о реальных вещах. О том, как Костя вернёт украденное.
Больше он ничего не добавил. Он просто вышел, потянув за собой Анну, и прикрыл дверь. Глухой щелчок замка прозвучал как точка в целой главе их жизни.
Лестница была холодной и пустынной. Они молча спустились на первый этаж. У подъезда стояла их машина, покрытая тонкой плёнкой ночного инея. Сергей отпер её, они сели на свои места. Он завёл двигатель, и привычный рокот мотора заполнил салон, отсекая внешний мир.
Он не включал передачу. Просто сидел, сцепив руки на руле, уставившись в темноту лобового стекла. Его лицо в свете одинокой дворовой лампы казалось высеченным из камня — напряжённым, опустошённым и невероятно усталым.
– Куда? – наконец спросил он, и его голос был чужим, осипшим от невыплаканных слёз.
– Домой, – тихо ответила Анна. Она тоже смотрела вперёд, но не видела ни улицы, ни фонарей. Перед её глазами проплывали лица: искажённое яростью Кости, сладкое и лживое Лены, страдальческое свекрови. – Нам нужно домой, Серёж.
Он кивнул, включил фары и тронулся. Город проплывал за окнами мельканием огней, безмолвный и равнодушный к их личной катастрофе. В салоне стояло гнетущее молчание. Казалось, все слова были потрачены там, за праздничным столом, и теперь осталась только пустота.
– Ты… правда собралась писать заявление? – тихо спросил Сергей, не отрывая глаз от дороги.
Анна вздохнула. У неё уже не было сил на новые битвы.
– Не знаю. Возможно, нет. Но они должны были поверить в эту возможность. Они должны были понять, что мы не беззащитны. Что их действия имеют последствия. Юридические, а не только семейные.
– Они поняли, – с горькой усмешкой сказал Сергей. – Особенно Костя. Ты видела его лицо? Я… я никогда не видел его таким. Испуганным. Настояще испуганным. Не из-за маминого гнева, а из-за реальной угрозы. Из-за полиции, суда… Это на него подействовало.
– А на тебя что подействовало? – спросила Анна, повернувшись к нему. Она боялась задавать этот вопрос, но он висел в воздухе между ними с момента, как он взял её за руку. – Что заставило тебя… наконец сделать выбор?
Он долго молчал, только челюсть его ритмично двигалась.
– Ты, – наконец выдохнул он. – Но не так, как они думают. Не потому что «жена приказала». А потому что я увидел тебя. Настоящую. Не ту, которую они все годами придумывали — жадную, холодную. А ту, которую… которую я когда-то полюбил. Сильную. Честную. Которая готова была ради нас с тобой выдержать весь этот ад. И я увидел их. Увидел, как мама, узнав правду, не обрушилась на Костю с упрёками, а попыталась сделать виноватой тебя. Увидел этот жалкий, грязный фокус. И мне стало стыдно. Невыносимо стыдно, что я столько лет был частью этой… этой системы.
Он замолчал, резко свернул на их улицу.
– Я не прошу прощения сейчас, Ань. Потому что слова сейчас ничего не стоят. Мне нужно заслужить право их произнести.
Они подъехали к дому, заглушили двигатель. Сидели в темноте, не решаясь выйти. Их родная, уютная квартира ждала за стенами, но казалось, что вернуться в неё прежними людьми они уже не смогут.
– Что мы будем делать? – Анна повторила его утренний вопрос, но теперь в нём не было паники. Была усталая необходимость строить новые планы на руинах старых.
– Для начала — жить, – сказал Сергей, поворачиваясь к ней. В полутьме его глаза блестели. – Жить для нас. Без их шантажа, их долгов, их вечного чувства вины. А потом… я поеду к маме. Одному. Поговорить. Без Кости, без Лены. Я должен это сделать. Для себя.
– И что ты скажешь?
– Скажу, что я её люблю. Но что её младший сын — вор. И что я больше не позволю ей делать из меня соучастника. И что если она хочет видеть меня, то видеть нас. На наших условиях.
Он говорил это с невероятным трудом, каждое слово давалось ему ценой внутренней борьбы. Но он говорил. И в этом был его первый, самый важный шаг.
Они вышли из машины и молча поднялись в квартиру. Дома пахло уютом, тишиной и их совместной жизнью. Анна первым делом подошла к морозильной камере и вынула из-за пакета с овощами тот самый конверт. Она положила его на кухонный стол. Просто положила.
Сергей смотрел на этот конверт, на эти спасённые, но такие дорогие деньги.
– Детскую всё равно сделаем, – тихо сказал он. – Я возьму подработку. Мы справимся. Уже без них.
Анна кивнула. Слёзы, которых не было во время скандала, наконец подступили к глазам. Но это были не слёзы боли или отчаяния. Это были слёзы облегчения и странной, хрупкой надежды.
Они не обнимались, не целовались. Они просто стояли посреди своей кухни, разделённые пропастью пережитого дня, но соединённые новым, ещё не до конца понятым решением идти дальше. Вместе. Но уже по-другому.
Исход вечера был подведён. Но исход их жизни как семьи только начинался. И первый шаг в этой новой жизни они сделали, просто молча разделив тишину и тяжесть этого дня, который закончился не так, как планировали они. И уж точно не так, как планировали те, кого они оставили в прошлом.
Месяц – это много и мало одновременно. Достаточно, чтобы шрамы от того вечера перестали кровоточить, превратившись в плотные, чувствительные рубцы. И недостаточно, чтобы забыть интонации, выражения лиц, жгучий стыд и ярость.
Кабинет психолога, куда они пришли по настоянию Анны, был светлым и тихим. Не было кушеток, только два глубоких кресла напротив такого же, в котором сидела немолодая женщина с внимательными, спокойными глазами. Её звали Маргарита Сергеевна.
– Вы сделали важное дело, – сказала она на третьей встрече, когда Сергей, краснея и запинаясь, рассказал о своём визите к матери недельной давности. – Вы установили границу. Не в гневе, не в скандале, а в относительно спокойном диалоге. Это огромная работа над собой.
Сергей ходил к Валентине Петровне один. Анна не предлагала своего общества, и он не настаивал. Это было его поле битвы, его долг и его необходимость.
– Она плакала, – рассказывал он позже Анне, сидя на их кухне с чашкой остывшего чая. – Говорила, что не узнаёт меня. Что я ожесточился, попал под каблук. Потом перешла на Костю… что он не звонит, что у Лены истерика, что их жизнь разрушена из-за нас.
– Что ты ответил? – спросила Анна, не глядя на него, вытирая одну и ту же тарелку.
– Ответил, что их жизнь разрушена из-за его вранья и её попустительства. Что «каблук» – это когда ты годами позволяешь вытирать об себя ноги, боясь кого-то расстроить. А я, наоборот, впервые за долгое время поступил как мужчина. Как глава своей семьи. Не той, что в её понимании, а той, что здесь. С тобой.
Он говорил эти слова медленно, будто примеряя их, проверяя, насколько они ещё чужие. Но в них уже не было прежней неуверенности.
Валентина Петровна не звонила Анне. И Анна не набирала её номер. Между ними установилось хрупкое, вооружённое перемирие. Общение свелось к коротким смс от Сергея: «Завез маме лекарства, всё нормально». Или: «Звонил маме, говорит, что давление в норме». Это была не информация, а отчёты с границы. Знак, что война не возобновилась, но и мира нет.
Что касается Кости и Лены, то здесь граница была возведена капитально. Через неделю после скандала, по совету юриста, которого Анна всё-таки нашла, они отправили заказным письмом официальную досудебную претензию с требованием вернуть двести тысяч рублей в течение десяти банковских дней. Приложили копии фото и скриншоты переписок, где Костя обсуждал «бизнес».
Реакция была предсказуемой. Сначала на телефон Сергея обрушился шквал гневных звонков и голосовых сообщений, где Костя, срываясь на крик, обвинял их в предательстве, угрожал «показать, где раки зимуют», а Лена визжала, что они доведут её до больницы. Сергей, посоветовавшись с психологом, не отвечал на эмоции. После третьего звонка он взял трубку и сказал ровным, бесстрастным голосом:
– Костя, все дальнейшие разговоры – только в присутствии нашего юриста. Его контакты я скину тебе смс. Или через суд. Выбирай.
Угрозы прекратились. На смену им пришла одна попытка «задобрить» – Ирина позвонила Анне, пытаясь голосом, полким фальшивого задора, сказать: «Ой, да ладно вам, родные люди, всегда миритесь! Давайте как-нибудь встретимся, кофе попьём, всё обсудим!». Анна, не повышая тона, ответила: «Ира, мне нечего с тобой обсуждать. Ты выбрала свою сторону в тот вечер. Уважай мой выбор сейчас». Больше Ирина не звонила.
Через две недели пришёл ответ от их юриста. Костя через своего представителя (оказалось, у него нашёлся знакомый полузнающий парень) предложил «мировое соглашение»: вернуть сто тысяч сейчас, а остальное «как-нибудь потом». Их юрист, сухая женщина лет пятидесяти, фыркнула и сказала: «Скажите им, что мы не в песочнице. Или полная сумма по претензии, или на следующей неделе подаём в суд и параллельно в полицию – для пущего эффекта».
Денег они, конечно, ещё не получили. Процесс обещал быть долгим. Но это было уже не так важно. Важным было само ощущение: они перестали быть жертвами. Они действовали. По закону. Без истерик.
В одно из воскресений, через месяц после того вечера, Анна проснулась от запаха кофе. Сергей, обычно любящий поспать в выходной, уже хлопотал на кухне. Она вышла, закутавшись в халат. На столе стояли две чашки, пара бутербродов. Он молча налил ей кофе, положил сахар именно так, как она любила – два кусочка, – и подвинул чашку.
Они завтракали молча, но это молчание было другим. Не тягостным, не злым. Оно было… внимательным. Каждый был погружён в свои мысли, но при этом чувствовал присутствие другого.
– Знаешь, о чём я думаю? – сказал наконец Сергей, отодвинув тарелку.
– О чём?
– О том, что мы целый месяц живём, и никто не звонит, чтобы что-то потребовать. Не нужно никому врать, что денег нет. Не нужно бояться звонка с неизвестного номера. Это… странное ощущение. Пустоты. Но хорошей пустоты. Как будто в доме наконец-то вынесли старый, громоздкий хлам, который все считали семейной реликвией, а он только пыль собирал.
Анна улыбнулась. Это была первая по-настоящему лёгкая улыбка за долгое время.
– Я вчера вечером зашла в магазин стройматериалов, – сказала она. – Просто посмотреть. На обои. Для детской. Там такие светлые, с едва заметными звёздочками…
Она не договорила, боясь сглазить. Но Сергей протянул руку через стол и накрыл своей ладонью её руку. Не сжимая, просто накрыл. Тёплое, тяжёлое, надёжное прикосновение.
– Мы всё сделаем. Всё, что захотим. Теперь – сами.
Он говорил не только про ремонт. Он говорил про жизнь. Про их сценарий, который они наконец-то начали писать с чистого листа, без утверждения у семейного «худсовета».
Позже, когда они мыли посуду вместе – он мыл, она вытирала, – зазвонил телефон Сергея. Он посмотрел на экран, вздохнул и показал Анне. Свекровь.
– Будешь говорить? – спросила Анна, и в её голосе не было ни вызова, ни страха. Была просто готовность принять его решение.
– Да, – кивнул он. – Но здесь. При тебе. И на громкой связи, если ты не против.
Он принял вызов.
– Алло, мам.
– Серёженька… – голос Валентины Петровны звучал устало, но без прежних ноток манипуляции. – Ты не занят?
– Нет, мам, всё в порядке. Я дома, с Аней.
На другом конце провода была короткая пауза. Они слышали, как она переводит дыхание.
– Я… я купила те билеты в театр. На тот спектакль, что ты когда-то хотел посмотреть. На двоих. На следующую субботу. Если… если вы хотите. Мне не надо денег, я просто… хочу отдать билеты.
Это был не рывок навстречу. Это был первый, крошечный, осторожный шажок. Шаг без требований, без упрёков. Просто билеты.
Сергей посмотрел на Анну. Она молча кивнула.
– Хорошо, мам. Спасибо. Мы заедем. Ненадолго.
– Хорошо, сынок. Хорошо… Я буду ждать.
Он положил трубку. Они стояли у раковины, и в воздухе висело новое, ещё неосознанное чувство. Не прощения. Не примирения. А возможности. Возможности выстроить когда-нибудь в будущем какие-то новые, другие отношения. На дистанции. С уважением к границам.
Вечером Анна снова достала тот самый конверт. Она распечатала его и пересчитала деньги. Те самые, что должны были пойти на подарок, а стали символом её бунта. Она положила их в ящик комода, в папку с надписью «Детская».
– Знаешь, – сказала она, ложась спать и глядя в потолок, – я не жалею. Ни о чём. Даже о том скандале. Потому что иногда, чтобы сохранить семью… свою, настоящую… её сначала нужно отстоять. С боем.
Сергей повернулся к ней, обнял за плечи и притянул к себе. Его губы коснулись её виска.
– Теперь наш сценарий, – тихо прошептал он в темноте.
И в этих трёх словах было всё: и боль пройденного пути, и надежда на дорогу впереди, и тихая, железная решимость больше никогда не отдавать свою жизнь в чужие руки.