Навязчивое требование социума непременно связать жизнь с мужчиной проистекает не из трогательной заботы о женском счастье, а из глубокого коллективного страха перед неконтролируемой свободой. Постсоветская реальность, травмированная распадом девяностых, превратила мужчину из партнера в единственный доступный инструмент физического выживания.
Женщинам десятилетиями внушали, что без мужской фигуры в доме они обречены на социальное небытие и нищету. Этот архаичный ужас заставляет матерей толкать дочерей в любые, даже откровенно деструктивные союзы, лишь бы избежать пугающей стигмы одиночества.
Экономика травмы и символический капитал
Особенно интересно наблюдать, как этот императив мутирует в современной среде. Казалось бы, обретение женщиной финансовой независимости должно рационально обнулять потребность в «кормильце».
Однако давление сохраняется даже в слоях с высоким доходом, что доказывает: корень проблемы лежит глубже экономической безопасности. Мы имеем дело с так называемым символическим капиталом.
В российской культуре статус замужней женщины, даже при финансово несостоятельном или откровенно паразитирующем муже, остается маркером социальной нормальности и взрослости. Одиночка, будь она трижды успешна в карьере, продолжает восприниматься как элемент системы с неустраненным дефектом.
Ситуацию драматически усугубляет искаженная демография, где хронический дефицит функциональных, не спившихся мужчин породил унизительную рыночную конкуренцию. Здесь происходит подмена понятий: количественно в репродуктивном возрасте мужчин хватает, но качественный разрыв драматичен.
Общество транслирует идею, что женщина без партнера неполноценна. Мужчина тут уже не субъект и и становится ресурсом, за который нужно сражаться, игнорируя его личностные качества.
В итоге женщины вступают в ожесточенную борьбу (особенно в регионах) за весьма посредственных кандидатов, движимые страхом перед исключением из одобренной иерархии замужних.
Утилизация ресурсов и страх автономии
Экономическая подоплека этого давления очевидна, хотя ее часто стыдливо игнорируют. Патриархальный уклад рассматривает одинокую, обеспеченную женщину как прямую угрозу, поскольку она выпадает из налаженной системы безвозмездного бытового обслуживания.
Принуждение к браку служит эффективным способом утилизации женских ресурсов и времени на благо конкретного мужчины. Окружение готово простить женщине любые карьерные провалы или личностные недостатки, но отсутствие обручального кольца воспринимается как дерзкий вызов устоям, требующий немедленного общественного порицания и коррекции.
Однако в пылу деконструкции патриархальных мифов мы рискуем впасть в другую крайность — патологизацию любой привязанности. Критика «брачного невроза» не должна перерастать в стигматизацию самого желания иметь семью.
Человек остается социальным видом, и потребность в надежной привязанности обусловлена биологически. Опасность кроется в подмене понятий, когда здоровая интердепенденция (взаимозависимость) объявляется слабостью, а контрзависимость и изоляция подаются как единственная форма зрелости. Проблема не в желании быть с кем-то, а в том, что отсутствие партнера трактуется культурой как экзистенциальный провал.
Классовая природа одиночества
Необходимо также отметить существенное смещение в дискурсе о «счастливом одиночестве». Тезис о том, что незамужние женщины априори счастливее, часто грешит ошибкой выжившего.
Эмансипированное, комфортное одиночество — это привилегия образованного среднего класса, способного оплачивать бытовой аутсорсинг и качественный досуг.
Для женщин с низким доходом отсутствие партнера часто становится источником чудовищного стресса и нищеты, а не свободы. Экстраполяция опыта успешных горожанок на всю популяцию это явная форма интеллектуального снобизма.
Ведь подлинная зрелость личности наступает в момент осознания собственной самодостаточности, которая не требует присутствия другого человека для подтверждения статуса, но и не исключает возможности союза, основанного на выборе, а не на страхе выживания. Мужчина перестает быть инструментом спасения от реальности и становится партнером, что, собственно, и пугает традиционалистов больше всего.