Вечерний чай давно остыл. Катя сидела на кухне, обхватив ладонями кружку, но тепла она не чувствовала. В пальцах лёгкая дрожь, внутри — тяжёлый, холодный ком. Из гостиной доносился довольный бас Сергея: он разговаривал с кем-то по телефону, смеялся. Звук этого смеха резанул её, будто напоминая о чём-то недостижимом — о той самой лёгкости, которая у неё украдена.
Он вошёл на кухню, сияющий, и сразу начал наливать себе воды из фильтра.
— Всё, договорился! — выпалил он, даже не глядя на неё. — Завтра после одиннадцати ключи будут у меня. Я прямо представил, как мама лицо сделает!
Катя попыталась расслабить сведённые скулы, сделать лёгкое, понимающее выражение.
— По-моему, она будет в шоке. От таких подарков не шокируют, — голос прозвучал неестественно ровно.
— Именно что в шоке! — Сергей обернулся, его глаза блестели от предвкушения. — Полгода, Кать, полгода я каждый бонус, каждую премию туда складывал. Отказывал себе… нам… чтобы вот так, одним махом. Чтобы у неё глаза на лоб полезли. Она же всю жизнь на автобусах, в любую погоду. Папа об этом мечтал, вот честно.
Он говорил с таким простодушным торжеством, что у Кати внутри всё перевернулось. Эта машина стала для него не просто подарком, а каким-то знаком, доказательством. Себе, маме, всему миру — какой он сын. Она знала про эти деньги. Они лежали на их общем сберегательном счете. Сергей показывал ей график роста, хвастался, как удачно подгадал с валютой. «Наша маленькая неприкосновенная запаска», — говорил он.
Неприкосновенная. Слово жгло изнутри.
Днём ей позвонил начальник. Голос был бодрым, но в интонации — стальной подтекст. Разговор о квартальных отчётах плавно перетёк в рассказ о новом проекте её коллеги, Алёны. «Алёна молодец, столько инициативы проявляет, вкладывается в развитие, курсы какие-то дорогие приобрела, себя в рынке позиционирует. Видно же, человек горит. На таких ставку делают».
И этот пауза после слова «ставку». Катя слышала его совершенно отчётливо. Её собственный проект, над которым она билась три месяца, был сдан в срок и без ошибок. Но этого, видно, уже было мало. Нужно было «гореть». А гореть, как выяснилось, требовались деньги. Большие деньги. На тот самый престижный курс по управлению, который она месяц назад с насмешкой назвала «разводом для лохов». И на костюм. Не просто хороший, а безупречный, от того самого дизайнера, чьи вещи носили все наверху. Это был не подарок себе, нет. Это был пропуск. Знак принадлежности к другому кругу. Инвестиция.
И эта инвестиция стояла ровно столько, сколько лежало на их общем счете. До копейки. Она проверила.
— Ты чего такой задумчивый? — спросил Сергей, уже доедая бутерброд. — Не переживай за завтра, всё будет идеально. Цветы заказаны, торт везут к десяти. Нам только в банк заехать, снять и к дилеру.
— Да я… устала просто, — Катя встала, подошла к раковине, чтобы спрятать лицо. — Проект этот вымотал. Пойду, пожалуй, прилягу.
— Иди, иди. Я ещё телик посмотрю.
Она прошла в спальню, закрыла дверь. Звук телевизора из гостиной был приглушённым, далёким. Сердце колотилось где-то в горле. Руки снова задрожали, но теперь уже не от страха, а от решимости. Она достала телефон.
«Это для нас, — твердила она себе мысленно, открывая банковское приложение. — Для нашего будущего. Когда я стану руководителем отдела, эти деньги вернутся сторицей. Он потом поймёт. Он должен понять».
Логин, пароль. Раздел «Общие счета». Цифра. Красивая, круглая, достижение. Она ткнула в «Перевод». Выбрала свою карту. Ввела сумму. Всю сумму. Палец замер над кнопкой «Подтвердить».
Из гостины донёсся взрыв смеха — Сергей смотрел комедию. Он был счастлив в этот момент. Потом, завтра, он будет счастлив ещё больше, делая сюрприз маме. А послезавтра… послезавтра он будет в ярости.
— Прости, — прошептала она в темноту комнаты, не зная, кому адресует это слово: мужу, свекрови или самой себе.
Палец дрогнул и нажал.
На экране появилась зелёная галочка. «Перевод выполнен успешно». Счет был опустошён. Теперь там красовался ноль. Чувство пустоты мгновенно нахлынуло, сменив кратковременный прилив адреналина. Было страшно. И стыдно. Но где-то глубоко, под этим слоем леденящего стыда, теплилось оправдание, похожее на правду: «Это вынужденная мера. Это для семьи».
Она быстро перешла в браузер. Оплатила курс. Пять минут — и он был её. Потом открыла вкладку с интернет-магазином. Тот самый костюм, цвет «пудровый рассвет», её размер. Добавила в корзину. Ещё одно подтверждение. Деньги ушли.
Телефон выскользнул из влажных ладоней и упал на одеяло. Катя села на кровать, обхватив голову руками. Теперь надо было продержаться один день. Всего один день. Завтра, на юбилее, они подарят цветы и торт, расскажут про поездку. А вечером, когда всё утихнет, она всё объяснит Сергею. Объяснит про курс, про костюм, про угрозу со стороны Алёны. Он злится, конечно. Возможно, даже уйдёт спать на диван. Но потом он увидит её решимость, её амбиции, и он поймёт. В конце концов, он тоже хочет лучшей жизни. Машину маме они купят позже, взяв кредит или с очередной премии. Не всё сразу.
Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Главное — не выдать себя завтра утром. Сыграть роль обеспокоенной жены, которая тоже в шоке от пропажи денег. Сделать большие глаза, предложить позвонить в банк.
Из-за двери послышался звук выключателя — Сергей пошёл в спальню. Катя быстро схватила телефон и сунула его под подушку, повалилась набок, закрыв глаза, изображая сон. Она слышала, как он осторожно открыл дверь, как разделась в темноте, как аккуратно лег рядом. Его дыхание soon стало ровным и глубоким.
А она лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, где узор из уличного света рисовал причудливые и безрадостные тени. Ком в горле не исчезал. В ушах стучало: «Мошенники… сбой в системе… мы разберёмся…». Это будет её утро. Начало большого обмана, который она только что запустила тихим щелчком в тишине ночи.
Утро началось с треля будильника, резкого и беспощадного. Катя не спала по-настоящему всю ночь, проваливаясь в короткие, тревожные забытья, где ей снились погони и закрытые двери. Она открыла глаза, чувствуя, как веки налиты свинцом, а во рту — горький привкус.
Сергей уже ворочался рядом. Он вскочил с кровати бодро, по-праздничному.
— Подъём, жена! День икс! — щёлкнул он выключателем, и свет больно ударил в глаза. — Вставай, прохлаждаться некогда. Сначала в банк, потом за тортом, потом — к маме героем!
Он напевал что-то под нос, собираясь в ванную. Катя медленно поднялась. Каждый мускул ныл от сковавшего ночью напряжения. Она двинулась на кухню, будто на плаху, и автоматически поставила чайник. Руки сами делали привычные движения: насыпала заварку в ситечко, достала две чашки — его, большую, и свою, с бледно-розовыми цветочками. Звук льющейся воды, шипение чайника, щелчок тостера — всё это казалось неестественно громким, как в плохо сведённом фильме.
Сергей выскочил из ванной, уже почти одетый, на ходу поправляя воротник рубашки.
— Ладно, я быстро позавтракаю и поеду. Ты как, готова?
— Да, почти, — голос у неё сорвался на шепот. Она откашлялась. — Я… кофе только допью.
Он сел, быстро съел яичницу, запёл бутерброд. Его телефон лежал рядом на столе. Катя видела, как он взглянул на время и потянулся к устройству.
— Так, сейчас гляну, всё ли в порядке с суммой, — бодро произнёс он, разблокируя экран.
У Кати похолодело всё внутри. Чайник в её руках дрогнул, кипяток плеснулся на прилавок. Она отвернулась, делая вид, что вытирает лужу, упираясь взглядом в тряпку, но всё её существо было приковано к нему, к его спине. Она слышала лёгкие касания по экрану, его ровное дыхание.
Потом дыхание остановилось.
Тишина повисла тяжёлым, липким одеялом. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
— Что за… — прозвучал его голос, тихий и недоумевающий.
Затем последовало быстрое, нервное шуршание пальцем по стеклу.
— Не может быть…
Катя обернулась, собрав на лице маску спокойного вопроса.
— Что случилось?
Сергей поднял на неё глаза. В них не было ещё гнева, лишь полное непонимание, будто он увидел на экране сообщение на незнакомом языке.
— Деньги… Их нет.
— Как нет? — Катя сделала шаг к столу, изобразила естественную тревогу. — Что значит, нет?
— Ну нет и всё! Ноль! — Он ткнул пальцем в экран, затем резко встряхнул телефон, будто цифры могли застрять где-то внутри. — На общем счёте ноль рублей. Ноль копеек. Как так?
Он вскочил, начал мерить шагами тесную кухню.
— Может, приложение глючит? — предложила Катя, и её собственный голос показался ей противно-сладким, фальшивым. — Перезагрузи телефон.
— Это не глюк! — он почти крикнул, снова уставившись в экран. — Видишь? «Остаток: 0 ₽». История операций пустая. Ничего не списывалось. Они просто… испарились.
В его голосе прозвучала настоящая паника. Не злость собственника, а животный страх человека, столкнувшегося с абсурдом. Катя почувствовала приступ тошноты. Ей хотелось всё прекратить, выпалить правду сейчас, пока он не сломался. Но страх и упрямая мысль о курсе, о костюме, о карьере оказались сильнее.
— Может, это мошенники? — сказала она, и это прозвучало уже правдоподобнее, потому что в её голосе задрожали настоящие, неподдельные слёзы — слёзы отчаяния и собственной ловушки. — В последнее время столько случаев… Взламывают счета.
— На общий-то счёт? — Сергей схватился за голову. — Да зачем им наш общий счёт? Там же не миллионы! И как они могли? Уведомлений никаких не приходило! Смс-код…
Он замер, глядя в пустоту. Катя видела, как по его лицу бегут тени: недоверие к миру, ощущение несправедливости, растерянность.
— Надо звонить в банк. Сейчас же. — Он снова схватил телефон, стал искать номер службы поддержки. Его пальцы дрожали.
Пока он слушал гудки, Катя стояла, прижавшись спиной к холодильнику, и чувствовала, как холод от него проникает сквозь хлопок домашней кофты прямо в позвоночник. Она слышала его отрывистые вопросы, требования соединить с безопасным отделом. Видела, как его лицо становилось всё мраморнее и жёстче.
Он бросил телефон на стол.
— Ничего не понимают. Говорят, нужны заявления, проверки. Это может занять дни. Недели. — Он посмотрел на Катю, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то тяжёлое, подозрительное. — Ты… ты ничего не замечала? Может, какие-то странные письма приходили?
— Нет! — она слишком резко ответила, и сама испугалась этой резкости. Смягчила тон. — Нет, Серёж. Ничего. Я в шоке.
Он опустился на стул, сжав виски пальцами. Весь его праздничный настрой, вся утренняя энергия испарились, оставив после себя лишь опустошённого, постаревшего на десять лет мужчину.
— Что же мы теперь маме скажем? — прошептал он. — Я же обещал. Я все эти полгода… Она ждала.
В его голосе было столько горького разочарования, столько стыда, что Катя готова была провалиться сквозь пол. Она подошла, осторожно положила руку ему на плечо. Он не отстранился, но и не ответил на прикосновение.
— Послушай, — заговорила она, торопливо сочиняя на ходу спасительную ложь. — Мы не можем приехать с пустыми руками. И молчать об этом… сегодня нельзя. Давай… давай сделаем так. Мы купим самый огромный и красивый торт. И букет, не просто цветы, а настоящую охапку. И скажем… скажем, что главный подарок — это поездка. На море. Билеты уже куплены, гостиница забронирована. Но это сюрприз, все детали позже.
Он поднял на неё глаза.
— Какие билеты? У нас же нет…
— Есть! — перебила она, ловя себя на том, что говорит слишком горячо. — Есть. Я… я их купила ещё месяц назад, хотела сделать сюрприз тебе на день рождения. Путёвка на двоих, на полгода вперёд. Мы можем отдать её маме. Сказать, что это от нас. Она же всегда мечтала у моря побывать.
Ложь порождала ложь. Она видела, как в его глазах борются недоверие и отчаянная надежда найти хоть какое-то решение. Ему нужен был выход из позорного тупика.
— А машина… — начал он.
— Машину мы подарим к Новому году, — быстро сказала Катя. — К тому времени банк всё выяснит, деньги вернут. Или… или я найму юриста. Мы во всём разберёмся. Но сегодня — день мамы. Мы не имеем права его омрачать.
Он долго смотрел на неё, и она выдержала этот взгляд, стараясь дышать ровно, не отводить глаз. Внутри всё кричало. Наконец, он тяжело вздохнул и кивнул.
— Ладно. Делать нечего. Только… ты уверена насчёт путёвки?
— Абсолютно, — она заставила себя улыбнуться. — Всё оплачено. Я покажу тебе подтверждение позже. Давай сейчас просто купим торт и цветы и поедем. Мы уже опаздываем.
Она видела, как он натягивает на себя маску решимости. Как он поднимается, поправляет воротник, уже без прежнего энтузиазма. Он стал играть роль — роль сына, у которого всё под контролем, несмотря на досадную техническую неполадку. И она играла свою роль — роль поддержки, жены, которая в беде не бросит. Они вышли из квартиры вместе, но между ними висела невидимая, плотная стена. Стена из её вчерашнего решения, из этих неснятых денег, из страха, который сковал её горло и мешал дышать полной грудью.
По дороге в кондитерскую он молчал, уставившись в окно. Она тоже молчала, глотая ком в горле и думая лишь об одном: продержаться сегодня. Достать до вечера. А там… а там она найдёт слова, чтобы всё объяснить. Обязательно найдёт.
Квартира Галины Петровны встретила их духом праздника и запахом домашней выпечки. Воздух был густым от ароматов жареной курицы, маринованных грибов и свежего хлеба. В маленькой гостиной уже собрались гости. Катя, переступая порог с огромным, нелепо пёстрым букетом, почувствовала, как всё внутри съеживается.
Галина Петровна, в нарядной синей кофте, сразу бросилась к ним. Её лицо, обыкновенно спокойное и немного усталое, сейчас светилось искренней радостью.
— Наконец-то! Я уж думала, пробка какая, — обняла она Сергея, потом притянула к себе и Катю, и та уткнулась носом в мягкую ткань кофты, чувствуя приступ острого, почти физического стыда.
— С днём рождения, мам, — Сергей произнёс это громко, бодро, и только Катя, стоявшая вплотную, уловила лёгкую зажатость в его голосе.
— Да, с юбилеем, Галина Петровна, — добавила Катя, протягивая цветы и стараясь не встречаться с ней глазами.
Из-за спины свекрови появилась сестра Кати, Оля. Её взгляд, острый и насмешливый, сразу же скользнул по лицам обоих, будто считывая невидимые строки напряжения. Рядом, с блюдечком в руках, восседала соседка Валентина Семеновна, чьи маленькие, внимательные глаза, казалось, фотографировали каждую деталь.
— Ой, какие цветы-то шикарные! — воскликнула соседка. — Прямо как в кино. И торт, я смотрю, с магазинный, небось, целое состояние стоит.
В её словах не было прямого укора, но звучал тот самый приглушённый акцент, который ставит всё на свои места: подарки купленные, а не сделанные руками.
— Спасибо, дорогие, — сказала Галина Петровна, унося букет в кухню. — Очень красиво. Проходите, раздевайтесь, сейчас садиться будем.
За столом Катя оказалась между Сергеем и Олей. Праздничное застолье началось с привычных тостов за здоровье, за молодость души. Сергей старался изо всех сил: шутил, подливал гостям, много ел. Но Катя видела, как он время от времени замолкает и смотрит в одну точку, будто вспоминая о пустом экране телефона. Он пил больше обычного, и вино постепенно размывало его первоначальную скованность, заменяя её размашистой, чуть преувеличенной веселостью.
Галина Петровна ловила на себе его взгляд и улыбалась, но в уголках её глаз читалась лёгкая, едва уловимая тень. Ожидание. Она не спрашивала, просто ждала. И это молчаливое ожидание висело над столом тяжелее любого прямого вопроса.
Оля наклонилась к Кате, якобы поправляя салфетку, и тихо прошептала:
— Что с вами? Выглядите, будто на похороны пришли, а не на юбилей. Он — как на иголках, ты — как приговорённая.
— Устали просто, — буркнула Катя, отодвигаясь. — Работа, хлопоты.
— Ага, — коротко бросила Оля, и в этом «ага» было целое море неверия.
Наконец, когда торт был почти допит, а чай разлит по чашкам, Галина Петровна вздохнула и сказала, глядя на сына:
— Сереженька, спасибо вам большое за сегодня. Очень душевно.
И в её голосе прозвучала та самая, едва слышная нота, от которой у Кати сжалось сердце. Нота завершённости, как будто всё уже случилось, и ждать больше нечего.
Сергей это услышал. Он отложил вилку, выпрямился. Глаза его блестели от выпитого, а щёки порозовели. Он обвёл взглядом стол, чувствуя себя центром внимания, и эта роль, видимо, была ему нужна сейчас как лекарство от утреннего унижения.
— Мама, это ещё не всё, — заявил он, и голос его прозвучал чуть громче, чем нужно. — Цветы и торт — это так, прелюдия.
Все затихли. Валентина Семеновна замерла с кусочком песочного печенья в воздухе.
Галина Петровна смотрела на сына, широко раскрыв глаза.
— Настоящий подарок, — продолжал Сергей с пафосом, которого Катя никогда прежде у него не замечала, — это поездка. На море. Билеты уже куплены, всё организовано. Чтобы ты отдохнула как следует.
По лицу свекрови пробежала волна удивления, радости, но что-то в нём дрогнуло и осело. Она улыбнулась, кивнула.
— Ой, ну что вы… Спасибо, родные. Очень неожиданно. Я и правда давно…
— Это не всё! — перебил её Сергей. Он был уже во власти порыва, желания не просто подарить, а поразить, вернуть себе то ощущение героя, которое у него украли утром. Он встал, обнял маму за плечи и произнёс, глядя уже не на неё, а на гостей, на Олю, на соседку, на Катю в последнюю очередь:
— Это подарок номер два! А главный подарок… — он сделал драматическую паузу, и Катя, сидевшая рядом, почувствовала, как мир вокруг замедлился, звуки стали глухими. — Главный подарок тебя ждёт у дилера! Новенькая, блестящая, на ходу. Машина! Я уже выбрал! Я полгода копил! Просто сегодня… сегодня банк, понимаешь, глючил. Технический сбой. Но всё готово!
В гостиной повисла тишина, а затем её взорвали восклицания.
— Вот это да! — ахнула Валентина Семеновна.
— Серёга, да ты герой! — восхищённо сказал кто-то из дальних родственников.
Оля смотрела сначала на Сергея, потом на Катю. Её взгляд стал холодным и понимающим.
Но самое страшное было лицо Галины Петровны. Оно вспыхнуло, потом побелело. На глаза навернулись слёзы, но это были слёзы не только радости. В них было что-то другое — растерянность, даже испуг от такой щедрости, и… облегчение. То самое облегчение, которого Катя так боялась. Машина была не выдумкой. Она была реальной. И её обещали при всех.
— Сыночек… — прошептала Галина Петровна, обнимая его. — Ну зачем ты… такую кучу денег…
— Пустяки! — отмахнулся Сергей, сияя. Он поймал, наконец, этот миг полного признания, и он был пьян от него. — Ты этого достойна. Папа бы хотел.
Валентина Семеновна, очнувшись, вздохнула с таким сладким сожалением, что у Кати заскребли по нервам:
— Ой, какие у вас дети заботливые, Галина. Прямо в слезу бросает. Не то что мой-негодник — все деньги в свой бизнес вбухивает, ему не до старухи матери. Вот что значит — настоящая семья.
Эти слова, прозвучавшие как высшая похвала, были для Кати хуже любого проклятия. Она сидела, вцепившись пальцами в край скатерти, и чувствовала, как ловушка, построенная ею в тишине ночи, с громким щелчком захлопнулась. Теперь её ложь была оформлена, озвучена на публику и скреплена восхищёнными взглядами соседей. Отменить это, сказать «он пошутил» или «денег нет» — значило уничтожить мужа, сделать его посмешищем и убить его мать одним махом.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Олей. Сестра не стала ничего говорить. Она лишь медленно, почти незаметно покачала головой, и в этом жесте было всё: презрение, жалость и чёткое понимание — ты влипла, сестрёнка. По самые уши.
Обратная дорога из квартиры свекрови прошла в гробовой тишине. Сергей сидел за рулём, и на его лице застыло какое-то отрешенное, уставшее подобие улыбки. Казалось, весь его пыл, всё праздничное возбуждение вытекли наружу вместе с тем громким заявлением за столом. Теперь он был пуст.
Катя прижалась лбом к холодному стеклу пассажирского окна, глядя на мелькающие в темноте фонари. Каждый из них был похож на обвиняющий глаз. Слова Валентины Семеновны, восхищённый вздох тёти Люды, крепкое объятие Галины Петровны и её слёзы — всё это крутилось в голове бесконечной, удушающей лентой. Она создала монстра из лжи, и теперь этот монстр жил своей жизнью, требовал жертв.
Они поднялись в квартиру. Сергей бросил ключи в вазу на тумбочке, снял куртку.
— Всё-таки получилось нормально, — сказал он глухо, больше самому себе. — Мама счастлива. Вот что главное.
— Да, — выдавила из себя Катя. — Она была очень рада.
Она хотела сказать что-то ещё, начать тот самый тяжёлый разговор, но язык не поворачивался. Слова застревали комом в горле, обрастая лезвиями. Сейчас, сейчас он отправится спать, а утром… утром он пойдёт в банк, а потом к дилеру. И всё рухнет.
Но Сергей, к её ужасу, не пошёл спать. Он прошёл на кухню, налил себе воды. Вернувшись, сел на край дивана и уставился в темный экран телевизора.
— Завтра с утра поеду, — заговорил он, и голос его приобрёл деловые, рубленые интонации. — Сначала в банк. Потребую срочной проверки. Если они будут тянуть, напишу заявление в полицию. Одновременно поеду к дилеру. Объясню ситуацию. Возможно, получится зарезервировать ту модель, которую присмотрел, на неделю-другую. А деньги… — он тяжело вздохнул. — Придётся снять с депозита. Нашего «чёрного дня».
Катя почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Депозит. Их общая «неприкосновенная запаска», про которую они договорились не вспоминать лет пять. Он был готов тронуть её. Ради спасения своего публичного обещания.
— Нет! — слово вырвалось у неё слишком резко, почти криком.
Сергей поднял на неё удивлённый взгляд.
— Что «нет»?
— Депозит… его трогать нельзя, — заговорила она, спешно подбирая аргументы. — Ты же сам говорил, это на самый крайний случай. На лечение, на… на что-то серьёзное.
— А это что, не серьёзно? — в его голосе зазвенела сталь. — Я пообещал матери машину. При свидетелях. Ты хочешь, чтобы я через неделю пришёл и сказал: «Ой, мам, шутка была»? Чтобы эта сплетница Валентина разнесла по всему району, что я пустозвон?
— Нет, конечно, но… — Катя металась, как зверь в клетке. — Но банк же вернёт деньги! Надо просто подождать. Давай дадим им время на проверку. Авось всё уладится.
— Авось? — он усмехнулся, и усмешка эта была горькой. — Утром ты сама предлагала звонить и грешить на мошенников. А теперь — подождать? Ты слышала себя? Машину нужно покупать сейчас, пока дилер держит цену и модель.
Он встал и прошёл в спальню. Катя последовала за ним, её разум лихорадочно искал выход, который мог бы отсрочить катастрофу ещё на день, на несколько часов.
— Серёж, подожди, — она схватила его за руку. — Давай подождём до послезавтра. Я… я знаю одного юриста, он специализируется на банковских вопросах. Я завтра с ним свяжусь. Может, он сможет всё ускорить без лишнего шума. А трогать депозит… это последнее дело. Мы же договорились.
Сергей остановился, изучая её лицо. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, подозрительное.
— Ты что-то скрываешь, Катя? — спросил он тихо.
— Что? Нет! — она отпрянула, почувствовав, как горит лицо. — Я просто… я волнуюсь за наши сбережения. И за тебя. Ты так напряжён. Давай просто выспимся. Утро вечера мудренее.
Он долго смотрел на неё, а потом махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.
— Ладно. До завтра. Но если банк завтра не даст внятного ответа, я снимаю с депозита. Всё.
Он повернулся к ней спиной, начал раздеваться. Катя стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая весь день, начинает пробиваться наружу. Она сделала несколько беззвучных шагов к своей стороне кровати, села, уткнувшись лицом в ладони. В голове был хаос. Юрист… какой ещё юрист? Она загнала себя в угол. Завтра он всё равно пойдёт в банк и всё узнает. Или пойдёт снимать депозит и наткнётся на другую стену.
Сергей лёг и почти сразу же уснул — сон был бегством от стресса. Его дыхание стало ровным. Катя же оставалась сидеть, скованная ледяным ужасом. Нужно было срочно что-то придумать. Излить кому-то эту невыносимую тяжесть.
Осторожно, чтобы не разбудить мужа, она взяла свой телефон. Яркость экрана была убавлена до минимума. Она открыла мессенджер, нашла диалог с подругой Леной. Пальцы затряслись, набирая текст. Она не думала о формулировках, просто выплёскивала накопившееся.
«Лен, кошмар полный. Сережа завтра хочет снять деньги с депозита. Наш последний. А их нет. Я всё потратила. Всю сумму с общего счёта. На идиотский этот курс и на дурацкий костюм. А он при всех пообещал маме машину. Я не знаю, что делать. Он убьёт меня, когда узнает. Всё кончено».
Она уставилась на написанное. Слёзы застилали глаза, буквы расплывались. Отправлять это? Нет. Лена, конечно, подруга, но это слишком… слишком всё. Это признание сделает её предательницей окончательно и бесповоротно даже в собственных глазах. Она не стала нажимать «отправить». Просто оставила текст в окне ввода, положила телефон экраном вверх на тумбочку рядом с собой и закрыла глаза, давясь беззвучными рыданиями. Физическое и нервное истощение взяло своё — сознание начало проваливаться в тяжёлую, беспокойную дрему, где смешались образы машин, денег и осуждающих лиц.
Она не услышала, как через час Сергей ворочается во сне. Не почувствовала, как он проснулся от жажды. Он сел на кровати, потер лицо ладонями. В комнате было темно, только тусклый свет фонаря с улицы падал полосой на пол. Он потянулся к своей тумбочке за стаканом, но его не было. Тогда он, тихо ворча, повернулся в сторону Кати. И увидел слабое свечение.
Её телефон лежал на тумбочке, и экран его, не погасший из-за долгой работы с мессенджером, отбрасывал призрачное синее сияние на её спящее, искажённое тревогой лицо. Сергей нахмурился. Он хотел просто потушить экран, чтобы свет не мешал. Медленно, чтобы не разбудить её, он протянул руку.
Его пальцы уже почти коснулись корпуса, когда взгляд автоматически скользнул по светящимся буквам. Он прочитал первую строчку. Потом вторую. Мозг, ещё затуманенный сном, отказывался понимать. Он взял телефон в руки. Прочитал всё. Сначала быстро, потом медленно, по слогам, возвращаясь к началу.
«Я всё потратила… На идиотский этот курс… А он при всех пообещал…»
Сначала не было ничего. Ни гнева, ни крика. Просто полная, абсолютная пустота. Белый шум в ушах. Он сидел, держа в руках это маленькое устройство, в котором заключалось доказательство самого страшного предательства, какое он мог себе представить. Потом пустота стала заполняться. Сначала холодом. Ледяным, пронизывающим холодом, который сковал всё тело. Потом — тихим, нарастающим гулом. Гул превращался в рёв.
Он не сводил глаз с текста, перечитывая его снова и снова, будто надеясь, что буквы сложатся в другие слова. Но они не складывались. Они обвиняли. Жёстко, беспощадно, без всяких оправданий.
Он медленно поднял голову и посмотрел на спящую жену. На её разметавшиеся волосы, на влажные от слёз ресницы. И в этот момент в нём что-то переломилось. Всё, что было до этого — утренняя растерянность, попытка сохранить лицо, пьяная бравада на юбилее, — всё это было ничтожно по сравнению с тем, что он сейчас узнал. Ложь была не случайной. Она была спланированной. И пока он метался, пытаясь спасти своё слово, она, его жена, уже всё решила. Украла. Растратила. И смотрела ему в глаза, притворяясь союзницей.
Он осторожно, с какой-то почти болезненной аккуратностью, положил телефон обратно на тумбочку, точно так же, как он лежал. Потом откинул одеяло и встал. Ноги были ватными. Он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, прошёл в гостиную и сел в кресло у окна. Сидел в полной темноте, глядя на тёмный квадрат неба, и ждал утра. Теперь оно должно было наступить обязательно. Чтобы можно было наконец взорвать этот мир, который она построила на лжи, и посмотреть ей в глаза, уже не как сообщнику, а как судье.
Утро пришло серое и безрадостное, затянутое хмурой пеленой низких облаков. Катя проснулась от ощущения ледяной пустоты в постели. Место Сергея рядом не было тёплым, оно было холодным, как будто он встал очень давно. Она открыла глаза, и память о вчерашнем дне накатила тяжёлой, тошной волной. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Она не помнила, переворачивала ли она его.
Она встала, накинула халат. В квартире стояла тишина, но это была не мирная тишина сна, а напряжённая, звенящая тишина ожидания. Она вышла из спальни. Сергей сидел на кухне за столом. Он был одет в ту же одежду, что и вчера, смятую, будто он не ложился. Перед ним стояла пустая чашка. Он не пил кофе, не смотрел в окно. Он просто сидел, уставившись в стол, и его спина была прямой и неживой, как у манекена.
— Серёж… — начала Катя, и голос её прозвучал хрипло от сна и страха.
Он медленно поднял голову. Его лицо было серым, глаза — впалыми, с тёмными кругами, но в них горел какой-то странный, безжизненный огонь. Он смотрел на неё не как на жену, а как на предмет, вызвавший внезапное и глубокое отвращение.
— Ты не спишь? — пробормотала она, делая шаг к столу. — Кофе сварю?
Он не ответил. Вместо этого он медленно поднял руку и поставил свою чашку на блюдце. Звук фарфора о фарфор прозвучал в тишине неестественно громко, как выстрел. Потом он отодвинул её от себя, поставил точно по центру стола, как будто расчищая пространство для действия.
— Садись, — сказал он. Голос был тихим, ровным и страшным от этой ровности.
— Что? Почему так…
— Садись, Катя. — Он произнёс её имя без интонации, просто констатируя факт.
Она опустилась на стул напротив, чувствуя, как под халатом пробирается дрожь. Он взял свой телефон, разблокировал его, положил перед собой. Потом посмотрел на неё.
— Я сегодня не пойду в банк, — заявил он. — И к дилеру тоже.
Катя почувствовала слабый, безумный проблеск надежды.
— Почему? Может, действительно, стоит подождать…
— Потому что деньги нашлись, — перебил он её. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово. — Я их нашёл. Вернее, понял, куда они делись.
Он взял свой телефон, нашёл что-то в истории браузера и повернул экран к ней. На нём красовалось подтверждение оплаты дорогущего онлайн-курса «Лидер нового поколения». Сумма была та самая, круглая и убийственная.
— Это ты, да? — спросил он всё тем же металлическим тоном.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он её опередил.
— Подожди. Есть ещё.
Он перелистнул экран. Там было подтверждение из интернет-магазина. Костюм. «Пудровый рассвет». Её размер.
— И это тоже ты. — Он положил телефон экраном вниз. — Две оплаты. Ровно на ту сумму, которая была у нас на общем счёте. Сделанные вчера ночью. После того, как я рассказал тебе про машину для мамы.
Он замолчал, давая ей время осознать. Воздух на кухне стал густым, как сироп, им было тяжело дышать.
— Но самое интересное, — продолжил он, и в его голосе впервые прорвалась трещина, тонкая, как ледок, — это не то, что ты украла. В конце концов, счёт общий, теоретически ты имела право. Хотя мы договаривались… — он махнул рукой, отбрасывая этот аргумент. — Интересно другое. Ты наблюдала, как я с утра метаюсь в панике. Как верю в эту чушь про мошенников. Как изворачиваюсь, чтобы не ударить в грязь лицом перед матерью. Ты смотрела мне в глаза и поддерживала этот бред. Ты предлагала звонить в банк. Ты придумала про эту дурацкую путёвку. Ты сидела рядом со мной за столом и слушала, как я, как последний идиот, хвастаюсь перед всеми машиной, которую уже не куплю. Потому что ты, моя жена, уже всё потратила на какое-то никчёмное обучение и на тряпку.
Теперь его голос набирал силу и высоту, но это не был крик. Это было холодное, неумолимое извержение накопленной ярости и боли.
— Ты знала. И ты молчала. Ты позволила мне солгать моей матери при всех. Ты сделала меня лжецом. И всё это время у тебя хватало наглости делать вид, что мы в одной лодке. Что мы вместе против проблемы. Ты играла со мной. Как кошка с мышкой.
— Сергей, я… — попыталась вставить Катя, но слёзы душили её, и слова превращались в невнятное бормотание.
— Молчи! — рявкнул он, и на миг в его глазах вспыхнула такая дикая злоба, что она отпрянула. — Ты знаешь, что самое гадкое? Я мог бы понять, если бы ты потратила деньги на что-то для себя в порыве слабости. Дорогую безделушку. Поездку. Но нет. Ты потратила их на мишуру! На пыль в глаза! На этот идиотский курс для таких же самовлюбленных карьеристов, как ты! И на костюм, чтобы выглядеть в их стае своей! Ты променяла моё слово, данное матери, на возможность потешить своё самолюбие! На желание казаться, а не быть!
Теперь он уже почти кричал, вскакивая со стула. Его сдержанность лопнула.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты последние полгода изворачиваешься на работе? Как ты лезешь из кожи вон, чтобы произвести впечатление на своего начальника? Ты стала противной, Катя! Лицемерной и пустой! И теперь ты втянула в эту пустоту меня! Из-за тебя я предал свою мать!
— А ты не лицемер?! — крикнула она в ответ, отчаяние и страх вдруг превратившись в слепую агрессию. Она тоже вскочила. — Ты пообещал ей машину не потому, что ей так уж нужно, а чтобы все ахнули! Чтобы тётя Люда и эта сплетница Валентина сказали: «Ах, какой сын!» Ты тоже хотел понравиться! Ты купил бы ей машину в любом случае, но ты специально устроил из этого шоу на юбилее! Чтобы все оценили твою щедрость! Мы с тобой — одного поля ягоды! Только я хоть честна в своих амбициях, а ты прикрываешься сыновним долгом!
Он смотрел на неё, словно впервые видя. Его лицо исказила гримаса презрения.
— Честна? — он фыркнул. — Ты? Ты, которая украла и соврала? Ты сравниваешь моё желание сделать для матери что-то настоящее с твоими карьерными подлизываниями? Машина ей и правда нужна! А тебе нужен этот дурацкий курс? Нет! Тебе нужно, чтобы тебя похлопали по плечу и назвали важной шишкой! Ты готова ради этого сломать всё!
— Я это делаю для нас! — заломила она руки. — Чтобы мы могли жить лучше! Чтобы у нас были деньги, статус, уважение!
— Какое уважение, Катя?! — его голос сорвался. — Какой статус? Уважение начинается дома! С доверия! А ты что сделала? Ты уничтожила самое основание! Ты думаешь, с таким «фундаментом» можно что-то построить? Ты построила фасад из лжи, а внутри — труха!
Он отвернулся, схватился за край стола, его плечи тряслись от невысказанных эмоций. Потом он резко обернулся.
— И что теперь? Что я должен сказать маме? Приехать и признаться: «Прости, денег нет, их твоя невестка спустила на платьице»? Или продолжать врать, брать кредит, влезать в долги, чтобы отмыть твою репутацию карьеристки?
Он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила.
— Знаешь, что самое ужасное? Я сейчас смотрю на тебя и не узнаю. Я не знаю, кто ты. Женщина, которую я любил, не смогла бы так хладнокровно предать. Не смогла бы смотреть, как я унижаюсь, и молчать. Значит, или её никогда не было, или она умерла. И я не знаю, что хуже.
Эти слова прозвучали тише, но они убили в Кате последние попытки оправдания. Она стояла, обняв себя руками, и рыдала, давясь слезами, но это уже не были слёзы раскаяния. Это были слёзы ярости на себя, на него, на весь мир, который требовал от неё быть одновременно успешной и святой.
Сергей отвернулся от неё, его взгляд упал на ту самую чашку, ту, с бледно-розовыми цветочками, её чашку, которую она так любила. Она стояла на столе, хрупкий символ обычного, разрушенного теперь утра. Без мысли, в порыве слепой, всесокрушающей ярости, он взмахнул рукой и смахнул её со стола на пол.
Фарфор разбился с сухим, звонким треском, неожиданно громким в тишине, наступившей после его слов. Осколки разлетелись по всему полу, мелкие, бесполезные, как их общее прошлое. Звон разбитой керамики повис в воздухе, поставив жирную, окончательную точку. Не в ссоре, а в чём-то гораздо большем. В разрушении.
Они оба замерли, глядя на осколки. Никто из них не сделал движения, чтобы убрать. Это был уже не беспорядок, который можно навести. Это был итог.
Звон разбитой чашки ещё висел в воздухе, смешавшись с тяжёлым, гнетущим молчанием. Катя смотрела на осколки, разбежавшиеся по кухонному полу. Розовые цветочки, разрезанные на части, смотрели на неё пустыми глазницами. Это был уже не просто хлам. Это был точный слепок того, что произошло у неё внутри. Всё разбито, всё рассыпалось на острые, несовместимые осколки.
Сергей стоял, отвернувшись к окну, спиной к ней и к последствиям своего жеста. Его плечи были напряжены, дыхание — неровным, прерывистым. Он, кажется, и сам был шокирован тем, что сделал. Но отступать было некуда. Слова были сказаны, чашка разбита.
В этой звенящей, ранящей тишине прозвучал звонок в дверь. Звонок был обычным, трёхголосым, но в контексте произошедшего он резанул, как сигнал тревоги. Они оба вздрогнули, переведя друг на друга взгляд — впервые за утро не ненавидящий, а растерянный. Кто? Оля? Служба доставки?
Звонок повторился, настойчивее.
Сергей грубо вытер лицо ладонью и, не сказав ни слова, тяжёлыми шагами пошёл в прихожую. Катя машинально последовала за ним, на ходу пытаясь привести себя в порядок, смахнуть следы слёз. Но глаза, наверное, были красными, а лицо — перекошенным.
Он открыл дверь.
На пороге стояла Галина Петровна. В руках у неё был термос и небольшой пластиковый контейнер. На её лице — обычная, тёплая, немного озабоченная улыбка, которая замерла, не успев расцвести, когда она увидела их.
— Здравствуйте, родные, — начала она, но голос её потерял уверенность. Она окинула взглядом Сергея — бледного, с трясущимися руками, в помятой вчерашней рубашке. Потом взгляд перешёл на Катю, стоявшую за его спиной, в мятом халате, с опухшим лицом. Улыбка окончательно сошла с её губ.
— Я… супчик принесла. Куриный. Вчера Катюша неважно выглядела, подумала, может, пригодится… — она говорила тихо, как будто боялась спугнуть тишину, висевшую в квартире.
— Мам, — голос Сергея сорвался. Он попытался взять себя в руки. — Спасибо. Но мы… мы не вовремя.
Галина Петровна не уходила. Её взгляд, острый и материнский, скользнул за спину сына, вглубь прихожей, и наткнулся на осколки чашки, видные из-за угла кухни. Она ничего не сказала, но её лицо стало совсем другим — нежным и безжалостно внимательным одновременно.
— Можно войти? — спросила она уже не как гость, а как человек, имеющий право.
Сергей безвольно отступил, пропуская её. Она шагнула в прихожую, поставила термос и контейнер на тумбочку. Не раздеваясь, прошла на кухню и остановилась на пороге, глядя на поле битвы: разбросанные по полу осколки, сдвинутые в гневе стулья, две пустые, холодные чашки на столе.
— Что случилось? — спросила она просто. Не «что вы натворили», не «как вам не стыдно». Просто: что случилось.
Сергей, стоя в дверном проёме, опустил голову. Вся его ярость, всё холодное презрение куда-то испарились, осталась только усталость и немыслимый стыд. Он не мог вымолвить ни слова.
И тогда заговорила Катя. Слов не было. Было только накопленное за сутки напряжение, страх, отчаяние и это давящее чувство вины, которое теперь усугубилось присутствием того самого человека, перед которым они оба были виноваты. Слова вырвались сами, рывком, без мысли, как рвота после отравления.
— Денег нет! — выкрикнула она, и её голос прозвучал хрипло и громко. — На машину! Их нет! Я их потратила! Всё! Я всё забрала со счёта и потратила! На свою работу! На ерунду! Простите!
Она выпалила это одним духом, задыхаясь, и упёрлась взглядом в линолеум, не в силах поднять глаза. В комнате стало так тихо, что стало слышно, как за стеной включился чей-то холодильник.
Галина Петровна не закричала. Не заплакала. Она медленно обошла осколки, подошла к столу и опустилась на стул, будто у неё подкосились ноги. Она смотрела не на Катю, а куда-то в пространство перед собой. Её руки, привыкшие к работе, лежали на столе неподвижно.
— Как… потратила? — наконец спросила она, и в её голосе не было гнева. Было недоумение. Глубокое, детское недоумение.
— Всё, — прошептал Сергей с её места. — Все деньги, что были на общем счёте. В ночь после твоего юбилея. На какой-то курс и на одежду.
Галина Петровна кивнула, как будто проверяя, правильно ли она поняла. Потом она перевела взгляд на Катю.
— Зачем? — задала она единственный вопрос, на который у Кати не было внятного ответа.
— Я… мне нужно было… для карьеры… — начала Катя бессвязно, но свекровь мягко подняла руку, остановив её.
— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо сейчас объяснять. Я не из-за машины. Машина… — она махнула рукой, и в этом жесте было столько горькой безнадёжности, сколько не было бы в самой яростной истерике. — Я старше вас на тридцать лет. Я пережила очереди, талоны, когда мы с отцом Серёжи месяц ели одну картошку. Для меня машина — это роскошь. Да, удобная, да, нужная. Но не это…
Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом посмотрела на сына, и в её глазах стояла такая боль, что он не выдержал и отвернулся.
— Мне жаль, что вы… что вы так, — выговорила она с трудом. — Что вы друг другу врете. Что вы из-за денег, из-за этой показухи… до такого доходите. Я вчера так радовалась. Не машине. А тому, что у вас всё хорошо. Что вы — крепкая семья. Что сын мой счастлив. А вы… — её голос дрогнул. — Вы что делаете? Вы друг друга убиваете из-за чего? Из-за железа с колёсами? Из-за тряпки?
Она говорила негромко, но каждое слово падало, как камень, в эту звенящую пустоту кухни. В её словах не было обвинения. Была бесконечная усталость и разочарование. Разочарование не в пропавших деньгах, а в них самих. В том, во что они превратились.
И в этот самый момент, когда в квартире царила эта невыносимая, исповедальная тишина, за входной дверью, оставшейся приоткрытой, послышался лёгкий шорох. Едва уловимый звук отодвигающейся ноги. Все трое, как по команде, повернули головы к прихожей.
В щель между дверью и косяком на мгновение мелькнул знакомый силуэт в клетчатом домашнем халате и тапочках. И пара маленьких, жадных до чужих несчастий глаз. Валентина Семеновна. Она не выдержала, не ушла за почтой, а прильнула к двери, услышав голоса и почуяв скандал.
Их взгляды встретились. Соседка не смутилась, не отпрянула. Она лишь фыркнула, громко, выразительно, так, чтобы они точно услышали, развернулась и зашлёпала вниз по лестнице. Её фырканье прозвучало как приговор, как финальный аккорд.
Скандал перестал быть их личным делом. Он выплеснулся в подъезд. К вечеру о нём будет знать весь дом, а к выходным, глядишь, и весь район. «Слышали про Галининых? Сын-то машину обещал, а невестка все деньги на шмотки спустила! Дрались, посуду били!»
Галина Петровна поняла это первой. Она медленно поднялась со стула. Лицо её стало совсем старым и беззащитным.
— Ладно, — сказала она бесцветно. — Я пойду. Суп оставлю. Вы там… вы там разберитесь как-нибудь.
Она не стала никого обнимать, ни на кого смотреть. Прошла мимо сына, не притронувшись к нему, взяла свою сумку и вышла в подъезд, тихо прикрыв за собой дверь. Её уход был страшнее любой бури. Это было молчаливое отречение.
Сергей остался стоять, глядя в закрытую дверь. Катя опустилась на пол прямо среди осколков, не чувствуя, как они впиваются в колени, и, наконец, разрешила себе тихо, безнадёжно завыть, уткнувшись лицом в ладони. Стыд сожрал её целиком. Не перед мужем. Перед этой простой, уставшей женщиной, которой они вдвоём, в своём стремлении казаться лучше, нанесли самую глубокую рану. И теперь об этом узнают все.
Она не помнила, как оказалась в подъезде. Холодный воздух с лестничной клетки обжёг лицо, но внутри оставалась та же ледяная пустота. Катя шла, не видя ничего перед собой. Спускалась по ступенькам, держась за перила, чтобы не упасть, потому что ноги не слушались. Она была всё в том же домашнем халате, на босу ногу, но не чувствовала ни холода, ни острых камушков под ступнями. Единственное, что она осознавала физически, — это мелкие, колющие уколы в коленях, где осколки той чашки оставили свои следы. Но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.
Дверь подъезда захлопнулась за ней с глухим, окончательным звуком. Она оказалась во дворе. Был серый, неприветливый день, небо налито свинцом, срывался мелкий, колючий дождь. Двор был пуст. Катя постояла секунду, глядя на лужи, в которых небо отражалось грязными пятнами, а потом её ноги сами понесли её к старой скамейке у третьего подъезда. Та самая скамейка, с облупившейся зелёной краской и вырезанными на спинке сердцами. На ней они когда-то, много лет назад, сидели с Сергеем, разговаривали о будущем.
Она села. Дерево было холодным и влажным. Катя скрестила руки на груди, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь, но это было бесполезно. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь, зубы стучали. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на лужу перед собой, в которой тонули отражения окон их дома. В одном из этих окон, на пятом этаже, был их кухонный проём. Она не видела его, но знала, что он там. И знала, что там стоит Сергей. Возможно, тоже смотрит вниз.
Мысли были тягучими и мучительными. Она вспоминала взгляд Галины Петровны. Не осуждение, а ту самую, страшную усталость от них. От их лжи, от их игры. «Мне жаль, что вы так». Эти слова вонзались в самое сердце острее любых обвинений. Она вспоминала фырканье Валентины Семеновны и понимала: всё, что она пыталась построить — свой образ успешной, правильной женщины, крепкую семью как доказательство этого успеха — рассыпалось в пыль на глазах у самой что ни на есть приземлённой и беспощадной публики. Она стала посмешищем. И не из-за того, что потратила деньги. А из-за того, как низко и пошло она это скрывала, как лицемерила, как разрушила доверие того единственного человека, который верил в неё безоговорочно.
Слёзы текли по лицу беззвучно, смешиваясь с дождевой водой. Она не пыталась их смахнуть. Пусть. Может быть, этот дождь смоет хоть часть этой липкой, отвратительной грязи с её души.
Рядом кто-то сел. Катя вздрогнула и подняла голову. На другом конце скамейки, аккуратно положив на колени сумку, сидела Галина Петровна. Она не смотрела на Катю, а глядела куда-то вдаль, на детскую площадку с пустыми качелями. На её плечи была накинута простая вязаная шаль. Она сидела молча, и в её молчании не было ни упрёка, ни ожидания. Просто присутствие.
Катя снова опустила голову. Ей хотелось провалиться сквозь землю.
— Я не за тем, чтобы читать нотации, — тихо сказала Галина Петровна. Голос её был хрипловатым от утренних слёз, но спокойным. — Свою жизнь прожила. Наворочала дел, знаешь ли, не меньше.
Она помолчала, словно собираясь с мыслями.
— Когда мы с его отцом, с Володей, молодыми были, тоже одно время чуть не разбежались. Из-за глупости. Я ему сварганила на юбилей свитер. Дорогую шерсть купила, ночные просиживала. А он, дурак, после застолья похвастался друзьям: «Вот, говорит, жена не только бухгалтер на работе, но и мастерица на все руки!» А один из его друзей, завистливый такой, позже в кулуарах и говорит: «Ну, Володь, это ж фабричное, видно же. Ты что, нас за дураков держишь?» И он… он ему поверил. Пришёл домой, спрашивает: «Это правда фабричное?» Я обиделась страшно. Не то, чтобы врал… а то, что он чужому голосу поверил больше, чем моим ночам за спицами. Месяц не разговаривали.
Она обернулась, глядя на Катю, но та не поднимала глаз.
— Потом помирились, конечно. Но осадок, знаешь, остался. На всю жизнь. Потому что в ту секунду он выбрал не меня. Он выбрал казаться перед друзьями человеком, у которого жена — золото, а не поверить той, которая рядом. А я выбрала обиду вместо того, чтобы просто показать ему срезы и остатки ниток. Мы оба выбрали что-то другое, а не друг друга.
Катя слушала, и её рыдания постепенно стихали, переходя в тихие, прерывистые всхлипы.
— Машина… — начала было Галина Петровна и снова махнула рукой. — Да какая разница. Железо. Мне и автобус привычен. Я не этого ждала. Я ждала… чтобы сын мой был счастлив. Чтобы вы, глядя друг на друга, улыбались не для фотографии, а потому что не можете иначе. А вы… вы оба так старались всем понравиться. Ему — чтобы все видели, какой он сын. Тебе — чтобы все видели, какая ты деловая. А друг другу… вы забыли понравиться. Или просто быть рядом, без этих масок.
Она вынула из сумки простой, клетчатый носовой платок, не новый, но чистый, и протянула его Кате. Та машинально взяла.
— Простите меня, — выдавила Катя сквозь ком в горле. — Я не хотела… Я не думала, что всё так…
— Знаю, что не хотела, — перебила её свекровь. — Редко кто специально такое хочет. Просто потихоньку подменяешь одно другим. Настоящее — ненастоящим. И вот уже врать легче, чем правду сказать. Потому что правда требует мужества. А ложь… ложь кажется таким простым выходом.
Катя вытерла лицо платком. Он пахнет стиральным порошком и чем-то домашним, уютным. Тем самым уютом, который она, сама того не замечая, вытеснила из своей жизни погоней за чем-то призрачным.
— Что же теперь делать? — спросила она, и в её голосе прозвучала беспомощность ребёнка.
— Не знаю, — честно ответила Галина Петровна. — Это вам двоим решать. Жить дальше в этой лжи, пусть она и станет такой большой, что вы друг друга не разглядите. Или… начать всё заново. С правды. Даже если эта правда режет и больно.
Катя сжала в руке телефон. Он всё это время был зажат в кармане халата. Она посмотрела на экран. Было несколько уведомлений: от магазина о том, что заказ готов к отправке, от онлайн-платформы с напоминанием о начале курса. Она открыла их. Посмотрела на эти яркие, зазывающие картинки, которые ещё вчера казались билетом в новую жизнь. А сейчас это был просто набор пикселей, напоминание о её глупости и слабости.
Она открыла номер своего начальника. Палец дрожал. Она глубоко вдохнула, глядя на мокрые качели, и нажала кнопку вызова.
Трубку взяли почти сразу.
— Алло, Катя, — послышался бодрый, деловой голос. — Как раз думал тебе позвонить. По поводу проекта…
— Иван Петрович, — перебила она его. Голос её звучал тихо, но чётко. — Я звоню, чтобы отказаться от курса «Лидер нового поколения». Прошу вернуть деньги на счёт. И… и я не готова сейчас брать на себя больше, чем у меня уже есть. Мне нужно время.
На том конце провода повисло удивлённое молчание.
— Катя, ты в порядке? Это… неожиданно. Ты же сама настаивала…
— Я передумала, — сказала она просто. — Это было ошибкой. Прошу вас, инициируйте возврат.
Она не стала слушать его дальнейшие попытки выяснить причины, вежливо попрощалась и положила трубку. Потом открыла браузер, нашла свой заказ в интернет-магазине и отменила его. Два подтверждающих письма пришли почти мгновенно. Она опустила телефон на колени и вздохнула. Впервые за эти сутки её дыхание не было сдавленным рыданием. Это был просто очень усталый, но глубокий вдох.
Она не купила себе прощения. Она просто сделала первый шаг назад. От той иллюзорной черты, за которую так отчаянно рвалась.
Галина Петровна наблюдала за ней молча. Потом кивнула, как будто что-то одобрив, и поднялась.
— Я пойду. Сидеть на сырой скамейке в мои годы — не лучшая затея. А ты… — она посмотрела на Катю. — Ты посиди. Подумай. Только смотри, не простудись.
Она медленно пошла к своему подъезду, не оборачиваясь. А Катя осталась сидеть. Дождь почти прекратился. Она смотрела на окно своей кухни. И там, в этом окне, на пятом этаже, она увидела фигуру. Сергей стоял и смотрел вниз. Он стоял неподвижно, и даже с этого расстояния она чувствовала тяжесть его взгляда. Он не махал рукой, не кивал. Он просто стоял и смотрел.
Он ещё не был готов простить. Возможно, не будет готов очень долго. Разбитое склеить можно, но трещина всегда будет видна. Она это понимала.
Но в тот момент, глядя на его неясный силуэт за стеклом, на уходящую спину свекрови, на этот грязный, осенний двор, который был частью её реальной, а не выдуманной жизни, Катя почувствовала не боль, а странное, щемящее освобождение. Маска треснула и упала. Ей больше не нужно было притворяться. Не нужно было врать. Она сидела на холодной скамейке, в старом халате, с опухшим лицом и пустым счётом в банке — полное разорение. И в этом разорении было что-то честное. Какая-то горькая, неприглядная, но правда.
Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что с этой минуты любое её слово, любое движение будет настоящим. И это был единственный, самый крошечный и самый важный шаг из той трясины лжи, в которую она сама себя загнала. Шаг, который, возможно, был началом очень долгой и трудной дороги назад. Или дороги вперёд. Она пока не знала. Но она наконец-то перестала бежать.