Всё было моим — до тех пор, пока сын не привёл в дом девушку.
Ирина. Тёмные волосы до плеч, острые скулы, взгляд чуть исподлобья. Смеётся громко, говорит быстро, двигается по комнате так, будто уже знает, где что лежит. В первый вечер она села на мой край дивана — тот, где продавлена подушка под мою спину, где подлокотник вытерт до белизны. Не спросила. Просто села.
— Мам, Ира поживёт у нас пару недель, пока ремонт в её квартире, — сказал Олег тоном, который не предполагал отказа. — Ты же не против?
Я посмотрела на него. Двадцать восемь лет, щетина, плечи раздались — а глаза всё те же, мальчишеские, ждущие одобрения.
— Не против, — сказала я и пошла ставить чайник.
Первые дни Ира старалась. Вставала раньше меня, варила кофе, спрашивала про рецепт моих сырников — тех самых, с изюмом и ванилью, которые Олег любит с детства. Я объясняла, она кивала, записывала в телефон. Потом приготовила — и добавила корицу. «Так интереснее», — сказала она.
Олег ел и хвалил.
Я смотрела, как он отламывает кусочки её сырника, и думала: вот оно. Началось.
Ира не делала ничего плохого. В том-то и дело. Она мыла посуду после ужина. Вытирала пыль с полок (моих полок, где тридцать лет стоят мамины фарфоровые слоники — по росту, от большого к маленькому). Переставила их по-другому: теперь они шли от маленького к большому. «Так логичнее», — объяснила она с улыбкой.
Я промолчала. Переставила обратно, когда она ушла на работу. На следующий день слоники снова стояли по-ириному.
Подслушала я случайно. Правда, случайно — ну, почти.
Был вечер, Олег уехал за продуктами, а Ира осталась в гостиной — говорила по телефону. Дверь не закрыла. Я мыла посуду в кухне и слышала каждое слово.
— Квартира нормальная, — говорила она. — Потолки высокие, до метро пятнадцать минут. Комната у мамы просторная, если перенести шкаф к окну — поместится и стол, и диван... Да, конечно, ремонт нужен, обои эти цветочные — кошмар какой-то. Но Олег говорит, маме важен уют, так что придётся постепенно...
Пауза. Потом смешок:
— Ну, посмотрим. Может, она и сама захочет к сестре переехать. Там дом, огород, свежий воздух. Для здоровья полезнее.
Тарелка выскользнула из моих рук. Не разбилась — упала в раковину, глухо звякнула. Я стояла, вцепившись в край мойки, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Моя комната. Мои обои. Моя квартира, в которой я прожила тридцать четыре года. А она — примеряет. Двигает мебель. Отправляет меня к сестре, на огород.
Вышла в гостиную. Ира тут же свернула разговор, улыбнулась — слишком широко, слишком быстро.
— Лидия Ивановна, хотите чаю? Я как раз собиралась заварить.
— Нет, — сказала я. — Спасибо.
И ушла к себе. Закрыла дверь. Долго сидела на кровати, глядя в стену с цветочными обоями. Кошмар какой-то, значит. Для неё — кошмар. А для меня — память. Мы с мужем эти обои вместе выбирали, за три месяца до того, как он...
Я не плакала. Просто сидела.
С того вечера всё покатилось.
Я замечала каждую мелочь. Как Ира переложила мою лопатку из правого ящика в левый. Как повесила своё полотенце на мой крючок — тот, что ближе к окну. Как включала телевизор без спроса, переключала с моего канала на свои сериалы.
— Мам, ты же всё равно не смотрела, — говорил Олег. — Какая разница?
Разница была. Он не понимал. Для него — мелочь. Для меня — вторжение. Маленькие шаги по моей территории, один за другим, пока от неё ничего не останется.
Я начала запирать свою комнату, когда выходила из дома. Проверять, не сдвинуты ли слоники. Протирать дверные ручки после Иры — сама не знаю зачем. Мыть посуду сразу после неё, будто боялась заразиться.
Олег хмурился. Ира держалась подчёркнуто вежливо. В воздухе стало тяжело, как перед грозой.
Сорвалась я на третьей неделе.
Ира затеяла генеральную уборку. Без спроса. Я вернулась из магазина и застала её в моей комнате — она стояла на табуретке и протирала верх шкафа.
— Что ты делаешь? — спросила я. Голос был чужой, тонкий, дребезжащий.
— Пыль вытираю, — Ира обернулась, всё ещё улыбаясь. — Там же сто лет никто не доставал, Лидия Ивановна. Я случайно увидела — слой такой, что...
— Я не просила.
— Ну, я же помочь хотела...
— Помочь? — я почувствовала, как что-то лопнуло внутри. Как нарыв, который давно болел. — Помочь — это когда просят. А ты влезаешь. В мою комнату, в мои вещи, в мою жизнь. Ты здесь месяц, а ведёшь себя так, будто это твой дом!
Ира замерла. Улыбка сползла с лица.
— Я просто...
— Ты уже и комнату мою примерила, и шкафы расставила, и меня к сестре отправила — на свежий воздух! Думаешь, я не слышала?
Тишина. Ира опустила тряпку. Сошла с табуретки. Щёки у неё покраснели — не от стыда, от злости.
— Слушали, значит, — сказала она тихо. — Хорошо. Тогда давайте честно. Я не враг. Я люблю вашего сына и хочу с ним жить. Если для этого нужно терпеть, как вы шипите на каждый мой шаг — я терплю. Но если вы хотите, чтобы он выбирал между нами — учтите: он выберет меня.
Меня качнуло, будто ударили.
— Олег никогда...
— Олег — взрослый мужчина. Ему тридцать скоро. Сколько ещё он будет спрашивать у вас разрешения жить?
Она вышла из комнаты. Дверь не хлопнула — закрылась тихо, как приговор.
Я просидела до темноты. В голове крутились её слова — «он выберет меня» — и мои, сказанные в запале. Влезаешь. Ведёшь себя. Примерила. Как я могла? Я же не такая. Никогда не была склочной свекровью, никогда не...
А может, была? Может, все эти недели она видела именно это — пожилую женщину, которая охраняет своё территорию, как собака кость?
Олег пришёл ко мне вечером. Сел на край кровати. Долго молчал.
— Мам, — сказал наконец. — Так нельзя.
— Знаю.
— Ира плакала. Она хорошая, правда. Просто... она другая. Не хуже, просто другая.
Я смотрела на его руки — большие, мозолистые, мужские. Когда он успел так вырасти? Когда перестал быть мальчиком, который прибегал ко мне после каждой ссадины?
— Я боюсь, — сказала я. Сама не ожидала, что скажу. — Боюсь стать ненужной. Боюсь, что вы меня... отодвинете. Что я буду мешать. Что однажды вы и правда решите — пора маму к сестре, на огород...
Олег обнял меня. Крепко, как в детстве, только теперь он был больше, сильнее.
— Дура ты, мам. Никуда я тебя не отодвину. Ты — мой дом. Всегда.
Извиняться перед Ирой было труднее всего.
Она стояла у окна, скрестив руки. Не смотрела на меня. Я подошла, остановилась рядом.
— Я была неправа, — сказала я. — Насчёт всего.
Ира молчала.
— Ты не влезала. Ты просто... пыталась здесь быть. А я не дала. — Я помолчала. — Мне страшно было. Глупо, наверное. Но страшно.
Она повернулась. Глаза красные — всё-таки плакала.
— Мне тоже страшно, — сказала она тихо. — Вы думаете, легко? Я каждый день чувствую себя чужой. Что не так сижу, не так хожу, не ту чашку беру. Что вы меня разглядываете. Что я вам не нравлюсь...
— Ты мне нравишься, — сказала я. И сама удивилась — это была правда. — Ты сильная. И Олега любишь. Я вижу.
Она усмехнулась — впервые за вечер.
— Он сырники ваши больше любит. С изюмом.
— Научу, — сказала я. — Если хочешь. Только без корицы.
Ира фыркнула. Потом засмеялась — нервно, со всхлипом. Я обняла её — неловко, угловато. Она пахла чужими духами и чем-то своим, тёплым.
Мы простояли так минуту или две. Потом она отстранилась, вытерла глаза.
— Слоников можно по-вашему поставить. Я не думала, что это важно.
— Не важно, — сказала я. И почти не соврала.
Прошёл месяц. Ремонт в Ириной квартире давно закончился, но она не уехала. Они с Олегом заняли его комнату — ту, где всё ещё висел плакат Цоя с восьмого класса.
Я научилась стучать перед тем, как войти. Ира научилась спрашивать, прежде чем переставить. Мы всё ещё раздражали друг друга — она слишком громко включала фен по утрам, я слишком рано вставала и гремела посудой. Но теперь говорили об этом вслух. Без шипения, без приговоров.
В субботу вечером сидели на кухне втроём. Олег разливал чай, Ира резала шарлотку — мою шарлотку, по моему рецепту, без всякой корицы.
— Лидия Ивановна, — сказала она вдруг. — А можно мне вас мамой звать?
Я чуть не поперхнулась.
Олег смотрел на меня выжидающе. Ира — тоже. Глаза серьёзные, без подвоха.
— Можно, — сказала я. Голос дрогнул. — Если хочешь.
Она улыбнулась — впервые не напоказ, а по-настоящему. И я вдруг поняла: это она первая протянула руку. Не я.
Поздно вечером, когда они ушли к себе, я достала маминых слоников с полки. Погладила каждого по фарфоровой спине. Большой, средний, маленький — как всегда.
Потом взяла самого маленького и переставила вперёд. Пусть теперь ведёт.
На кухне Ира смеялась чему-то — звонко, громко, как смеются люди, которым хорошо. Олег отвечал низким басом.
Я закрыла глаза. Дом был полон чужих звуков. Но, может быть, они уже не совсем чужие.