В метрической книге болдинского Успенского храма за 1826 год значилась странная запись:
1 июля у приходского дьячка Якова Иванова родился сын Павел, а крёстной матерью младенца выступила некая Ольга Калашникова, дворовая девка, только что прибывшая из Псковской губернии.
Ни у кого из причта не возникло вопросов: почему у дьячка нет записи о венчании? Откуда взялась крёстная с округлившимся животом? И отчего через два с половиной месяца этот младенец тихо угас, а настоящий его отец в это время пил шампанское в Москве, празднуя освобождение из ссылки?
«Ссылка хуже тюрьмы»
В августе 1824 года Александр Пушкин, двадцати пяти лет от роду, прибыл в родовое сельцо Михайловское. Прибыл не по своей воле, а по высочайшему повелению: перехватили его письмецо, где он неосторожно рассуждал об атеизме. Одесса, море и графиня Воронцова с её чёрными глазами - всё осталось позади. Впереди была псковская глушь, сосновые леса да голубые озёра.
Михайловское, уютный домик и липовая аллея. Река Сороть внизу. Эта картинка, знакома каждому школьнику. Только вот беда: в этом уютном домике поэта оказался в ссылке.
Отец его, Сергей Львович, человек светский и легкомысленный, согласился надзирать за опальным сыном. Проще говоря, шпионить.
Он распечатывал письма, докладывал властям и выражал опасение, что за сына и его накажут. Можно представить, каково было Пушкину узнать, что родной батюшка читает его переписку!
Дело дошло до ссоры. И какой!
- Вы, сударь, за мной шпионите! - кричал сын.
- Молчи! - топал ногами отец. - Ты безбожник! Ты нас всех погубишь!
Поэт, по воспоминаниям современников, едва не замахнулся на родителя. Вмешались друзья, а Пушкин в ярости составил прошение на высочайшее имя, мол, переведите меня из Михайловского куда угодно, хоть в крепость, только подальше от семейства!
Прошение, к счастью, не отправили. А в ноябре 1824 года Сергей Львович со всем семейством уехал-таки в Петербург, отказавшись от «возложенной обязанности».
Пушкин остался один.
То есть не совсем один. В доме оставалась няня Арина Родионовна и дворня, душ двадцать с небольшим. И среди этой дворни была дочка управляющего Михайлы Калашникова, девица Ольга, осьмнадцати лет от роду.
«Белянка черноокая»
А вам интересно, кто же такие эти Калашниковы? Нет, они не простые крепостные, а, можно сказать, столбовые. Да, так называли тех дворовых, что служили господам из поколения в поколение, передавались по наследству вместе с имением и знали барскую родословную лучше самих бар.
Дед Михайлы служил ещё самому Абраму Петровичу Ганнибалу, «арапу Петра Великого». После смерти «чёрного генерала» в 1781 году семейство перевели в Михайловское.
Сам Михайла Калашников в молодости состоял при другом Ганнибале, Петре Абрамовиче, сыне покойного. История вышла занятная. Михайлу обучил «какой-то немец» играть на гуслях. Вечерами он услаждал слух старого арапа русскими песнями, а днём помогал барину в важнейшем деле, а именно гнать водку. Ганнибал был великий мастер по части настоек.
Дочь его Ольга родилась в первых числах июля 1805 года и была крещена в честь святой княгини Ольги. К моменту появления в Михайловском ссыльного барина ей исполнилось восемнадцать лет. Числилась она в «сенных», то есть в горничных.
Слово это, читатель, происходит от «сеней» - девушки жили в сенях барского дома и были всегда под рукой. Пряли, вышивали, убирали комнаты, помогали барыне одеваться.
Как выглядела Ольга? Бог весть. «Описание росту и примет», составленное в 1831 году для документов, утрачено. Портретов не сохранилось. Известно только, что была она «фигуркой, резко отличавшейся от других».
Эти слова принадлежат Ивану Пущину, лицейскому другу Пушкина. 11 января 1825 года он навестил ссыльного товарища. Визит был рискованный, потому что Пушкин находился под надзором, и всякий гость мог навлечь на себя подозрения. Родной дядя поэта, Василий Львович, отговаривал Пущина от поездки, но тот не послушал.
Пущин оставил подробные воспоминания о той встрече. Как подъехала кибитка к крыльцу. Как выбежал Пушкин босиком, в одной рубашке, несмотря на мороз. Как обнялись, расцеловались и молча смотрели друг на друга.
Потом пошли по дому.
«Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством и боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием».
Пущин был человеком деликатным. Но шампанское, которое они пили в тот день, развязало языки.
- А что, брат, - спросил Пущин, когда бутылка опустела, - та черноокая, в нянькиной комнате...
Пушкин усмехнулся. Переглянулись. Выпили ещё.
Связь началась, вероятно, в ноябре-декабре 1824 года, сразу после отъезда семьи. В конце декабря Пушкин набросал двустишие:
Смеетесь вы, что девой бойкой
Пленён я милой поломойкой.
Роман продолжался около полутора лет.
«Тут уж не до совести»
Весной 1826 года случилось то, что случается.
Ольга понесла.
Читатель, надеюсь, понимает положение. Столичный барин, пусть и ссыльный, пусть и опальный, всё-таки дворянин, поэт, человек известный. А тут крепостная девка, дочь управляющего. Ребёнок от такой связи, сами понимаете, никакого законного статуса иметь не будет.
Байстрюк. Слово это происходит, по одной версии, от польского «бастард», по другой — от немецкого «bei Seite», то есть «на стороне», «побочный». Незаконнорожденный. Таких детей не записывали в дворянские книги, не давали им фамилии отца и не оставляли наследства. Вырастет и будет числиться по матери. Крепостным.
Что делать? Пушкин заметался.
Первая мысль была о Воспитательном доме. Стоит сказать два слова об этом заведении. Императорский Воспитательный дом в Москве учредила Екатерина II в 1763 году для подкидышей и незаконнорожденных. Огромное здание на берегу Москвы-реки, целый городок. Туда можно было принести младенца в любое время дня и ночи. Никто ни о чём не спрашивал. Приносителю выдавали два рубля награждения. Удобно, тихо и без скандала. Туда сдавали детей и купчихи, и дворянки, и даже, поговаривали, особы из высшего света.
Но эта мысль была отвергнута. То ли совесть заговорила, то ли что-то ещё.
Тогда пришла другая мысль. Отправить девушку к другу, князю Вяземскому. Пусть приютит в своём имении Остафьево под Москвой, пусть там и родит, пусть там младенца и оставят.
В конце апреля 1826 года Пушкин написал Вяземскому письмо. Стоит привести его почти целиком.
«Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем, потолкуем когда-нибудь на досуге. Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твоё человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи)».
И далее:
«При сём с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу... но тут уж не до совести».
Вот так. «Неосторожно обрюхатил». И тут же, в том же письме, «с отеческою нежностью». И следом: «тут уж не до совести». Весь Пушкин.
Вяземский авантюру не поддержал. Ответил сухо, мол, договаривайся с отцом девушки по совести. Много лет спустя, готовя переписку к публикации, князь оставил на том письме пометку: «Не печатать».
Крыть было нечем.
В мае 1826 года Калашниковы уехали в Болдино. Михайлу назначили управляющим тамошним имением, которым владели братья Сергей и Василий Пушкины. Вместе с ним отправилась и беременная дочь.
Прощались ли они с Пушкиным? Что он сказал ей на дорогу? Документов не осталось. Да и какие документы в таком деле, помилуйте.
«Крёстная мать собственного сына»
Первого июля 1826 года, в разгар лета, в селе Болдино Нижегородской губернии Ольга Калашникова родила мальчика.
А теперь внимание. Как записали младенца в метрической книге? Сыном дворянина Пушкина? Нет, разумеется. Сыном дворовой девки Калашниковой? Тоже нет.
Записали его сыном местного дьячка Якова Иванова.
Ольгу же записали крёстной матерью.
Зачем такая схема? Объясню.
По тогдашним законам крёстная мать имела право воспитывать крестника, жить с ним под одной крышей, заботиться о нём. Мать же незаконнорожденного такого права не имела: ребёнка могли отобрать, отдать в казённое заведение, записать на кого-нибудь другого. Вот и выходило, что Ольга, став «крёстной», могла оставаться при собственном ребёнке, не привлекая лишнего внимания. Уловка была обычная для подобных случаев.
Мальчика назвали Павлом.
По мнению историка Михаила Филина, автора книги «Ольга Калашникова: крепостная любовь Пушкина», ребёнок родился недоношенным. Слабенький он был, болезненный.
Пятнадцатого сентября 1826 года, не прожив и трёх месяцев, младенец Павел угас. Похоронили его «на отведённом кладбище».
А где в это время был отец?
За десять дней до смерти сына Пушкин покинул Михайловское. Фельдъегерь привёз приказ явиться в Москву, к императору Николаю Павловичу, причём немедленно. Ссылка кончилась.
Пятого сентября поэт уехал.
Знал ли Пушкин? Когда узнал? Переживал ли? Молчат документы. Да и какие документы, читатель, в таком деле? Кто станет писать о смерти незаконного младенца от крепостной девки?
На могиле
Прошло четыре года. Осень 1830-го...
Пушкин, уже помолвленный с первой красавицей Москвы Натальей Гончаровой, приехал в Болдино оформить наследство. Отец выделил ему двести душ в деревне Кистенёво, в трёх верстах от Болдина. Надо было вступить во владение, уладить дела с опекунским советом и получить деньги на свадьбу.
Дела затянулись. А тут ещё холера пришла. Эпидемия охватила всю округу, вокруг Болдина выставили карантины. Выехать в Москву к невесте было невозможно.
Три месяца он провёл в деревенской глуши. Пушкин работал как одержимый. Написал «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», дописал последние главы «Евгения Онегина» и десятки стихотворений.
Знаменитая Болдинская осень.
Но была и другая сторона этой осени.
В Болдине жила Ольга Калашникова. Четыре года назад она похоронила здесь их сына. Встреча была неизбежна.
Что они говорили друг другу?
- Здравствуй, барин.
- Здравствуй, Ольга.
Молчание. Что тут скажешь?
Ходили ли вместе на кладбище, к маленькой могиле? Этого мы не знаем. Но знаем, что между первым и десятым октября 1830 года Пушкин написал стихотворение, которое начинается так:
Румяный критик мой, насмешник толстопузый,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.
А дальше унылый деревенский пейзаж. Серые тучи, чернозём и два голых деревца у забора. И вот эти строки:
Сегодня уж третёнек сынку будет,
Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.
Мужик торопится схоронить ребёнка. Третий день лежит покойник. Некогда горевать, надо в землю класть.
Связаны ли эти строки с судьбой младенца Павла? Пушкинисты спорят до сих пор. Одни говорят, что это антикрепостнический манифест, сочувствие к народу. Другие видят личную трагедию.
Стихотворение было настолько необычным, настолько беспощадным, что при жизни поэта его не печатали. Опубликовали только после смерти, под изменённым названием «Каприз».
Четвёртого октября 1830 года Пушкин дал Ольге Калашниковой вольную.
Она перестала быть крепостной.
Судьба
В письмах к друзьям Пушкин называл Ольгу «Эдой». Была такая поэма у Баратынского, про финскую девушку, соблазнённую и брошенную «гусаром красивым». Эда умерла от тоски. Ольга оказалась покрепче.
Через год после вольной, 18 октября 1831 года, она венчалась в болдинском храме Успения Пресвятой Богородицы. Жених был немолод, тридцатипятилетний вдовец Павел Степанович Ключарёв, титулярный советник, дворянский заседатель земского суда в городе Лукоянове. Чин его, между прочим, был выше пушкинского:
по Табели о рангах титулярный советник - IX класс, а Пушкин в то время числился всего лишь коллежским секретарём, X класс.
Вчерашняя крепостная стала дворянкой, титулярной советницей. Получила право на обращение «ваше благородие». Формально сделалась ровней Пушкину.
Только вот счастья не вышло.
Павел Ключарёв оказался горьким пьяницей. Имение его, тридцать душ в селе Новинки, было заложено. Денег не хватало. Супруги жили у Михайлы Калашникова нахлебниками, ссорились, скандалили. Местное предание гласило, что Ключарёв во хмелю «поколачивал свою жену». Она, впрочем, в долгу не оставалась.
В 1833 году Ольга написала Пушкину письмо с просьбой о деньгах. Брат её Гаврила, единственный грамотный в семье, водил пером под диктовку.
Поэт помог, он разрешил управляющему выдать ей из оброка средства на выкуп заложенных крестьян.
В октябре того же года Пушкин проезжал через Болдино по дороге в Оренбург, собирать материалы для «Истории Пугачёва». Встретился с Ольгой и передал ей пачку ассигнаций (по разным данным, от пятисот до тысячи рублей). Сумма немалая, ведь корова стоила тогда рублей пятнадцать-двадцать.
На эти деньги она купила домик в Лукоянове. Завела крепостную прислугу. Бывшая сенная девка стала помещицей.
После гибели Пушкина на дуэли в январе 1837 года покровителя не стало. Ольга быстро залезла в долги, потеряла дом и прислугу, рассталась с мужем-пьяницей.
Последние сведения о ней относятся к 1840 году. Дальше следы теряются. Где умерла, где похоронена - никто не знает.
Историки Мстислав и Татьяна Цявловские, изучавшие документы в 1933 году, оставили в дневнике запись:
«Ольга Ключарёва такой бабец крутой, судя по упоминаниям о ней».
А младенец Павел так и остался лежать на болдинском кладбище. Под чужим именем. Сын «дьячка Якова Иванова», крестник собственной матери.
Могилу его искали потом краеведы. Не нашли. Да и как найдёшь? Деревянный крест давно сгнил, надписи никакой не было. Лежит где-то там, в нижегородской земле, первенец «солнца русской поэзии».
Какова, читатель, судьба-то.