Жить — значит заставлять жить смысл

Через пару дней разговоров, Алиса записалась ещё раз к своему психологу, который от неё отказался тогда. Артём настоял на этом, он считал, что так сможет закрепить результат. После сеанса Алиса позвонила ему и с радостью сообщила:

«Психолог сказала мне, что можно не ходить и просто побыть в этом состоянии».

«Ну, хорошо», — удивлённо ответил Артём.

Хотя в его голове не укладывалось, как так человеку с такими проблемами дать добро ничего не делать. Но спорить он не стал. После недавних событий он вообще перестал как-то направлять и указывать, что делать Алисе. Он просто ждал. Ждал самостоятельных действий.

У них была договорённость: он прилетит к ней только в одном случае — если она легализует их отношения, рассказав хотя бы мужу обо всём, о чём ей, кстати, и сказал психолог, что нужно быть честной с ним до конца. Время шло, и у Алисы начался откат. Она опять в разговорах не знала, что делать, откладывала решения до тех пор, чтобы решение было принято за неё.

Артёму стало интересно, что же всё-таки происходит в Алисенной голове. Он провёл маленький психологический эксперимент. Он предложил ей представить того, кто мешает ей принимать решения, кто постоянно осуждает её, кого она ненавидит. И она представила себя в форме, при полном параде. Она признавалась, что ненавидит себя такую.

Тогда они пошли дальше, и она представила ту, которая хотела путешествовать, узнавать новое, любить и быть счастливой. И это была тоже она, только картина немного менялась: та, которая хотела быть счастливой, была заперта в клетке, с растрёпанными волосами и порванной одеждой, и у неё не было сил выбраться из этой клетки.

Тогда Артём спросил: «А кто это всё рассказывает? Кто видит всю эту картину?» И она ответила: «Тоже я. Я, которая есть сейчас».

Тогда Артём снова спросил: «А почему та, которая есть сейчас, не хочет защитить ту, которая в клетке? Не убрать надзирателя в форме?»

«Она может всё это сделать. Только та, которая ищет счастья, уже не может ничего сделать».

«Так помоги ей», — уверенно произнёс Артём.

«Я не могу», — ответила Алиса.

«Почему?» — снова спросил Артём.

«Потому что я не знаю», — сказала Алиса.

Тут психологический эксперимент зашёл в тупик. И разговор подошёл к концу.

Пытаясь узнать, что это было, Артём полез в интернет и выяснил, что это классический симптом дробления личности. В Алисе живут аж три: Надзиратель, Ребёнок и она Настоящая. И тут всё стало на свои места. Надзиратель критиковал, указывал на несовершенства, диктовал, как надо жить «нормально». Ребёнок, выбравший в детстве быть удобной, защищался, не шёл на диалоги, мастерил и ловил панику. И та Настоящая, в которую влюбился Артём, — которая была свободная, которая могла вести себя открыто, дурачилась, хотела узнавать новое и пробовать новое.

Странным образом Надзиратель и Ребёнок переставали главенствовать, когда она была с ним. И снова забирали бразды правления в моменты разлуки, держа власть путём страха и запугивания. Об этом говорили целых два психолога, а значит, картина начинала проясняться. Артём говорил себе: ради той, в которой он влюбился, он должен хоть как-то ей помочь. Ему казалось, что вот, показав ей, что бывает другая жизнь, — жизнь без «надо», жизнь без запретов, жизнь, где чувства имеют место быть, — она наконец сделает этот шаг.

До его отпуска оставалось пару дней. Он ей сказал о своём решении. И что очень соскучился, но приедет он только после подачи ей на развод, после того, как она скажет мужу о них, и после того, как билеты она купит сама — ну, то есть распланирует расходы. Он берёт на себя всё остальное. Это был его последний ультиматум, поставленный не из желания контролировать, а из отчаянной надежды разбудить в ней того единственного Надзирателя, который мог бы быть на её стороне — её собственную волю. Он ждал не действий, а проблеска в её голосе той самой Настоящей, готовой выйти из клетки, даже если для этого придётся сломать замок, отлитый годами страха. Тишина в трубке гудела, как напряжение перед штурмом. Он слышал её прерывистое дыхание и понимал — где-то там, в глубине, идёт своя война, куда более жестокая и беззвучная, чем та, из которой вернулся он. И от исхода этого сражения зависело всё: будет ли у них общее будущее или он навсегда останется лишь тенью за решёткой, свидетелем чужой капитуляции.

И вот в один день, когда он уже механически собирал вещи для поездки к себе на родину, мысленно готовясь провести отпуск в гнетущем одиночестве — или, в отчаянных попытках заглушить тишину, разбавляя тоску мимолётными, ничего не значащими связями, — они созвонились.

И она сказала ему то, что он так давно хотел от неё услышать. Сама. Без его напоминаний, без подсказок, без того незримого давления, которое последнее время он старательно из себя выдавливал.

«Котик, — сказала она ему ласково, и в этом слове прозвучала не привычная осторожность, а та самая, искренняя нежность, ради которой он готов был свернуть горы. — Я подала заявление на развод. Через полторы недели у меня начинается отпуск, и мы сможем втроём поехать к тебе в Краснодар. Хотела спросить тебя… не против ли ты будешь увидеть нас с Мишей у себя?»

«Конечно нет, — не скрывая радости в голосе, выдохнул Артём, и какая-то невидимая струна, натянутая внутри до предела, на мгновение ослабла. — Я ни капли не против.»

«Но условие всё то же, — собравшись, в его голосе прозвучала привычная строгость. Но теперь это была не строгость командира, а последний, отчаянный акт веры. Он будто говорил не ей, а её внутренним демонам. — Билеты ты смотришь и планируешь сама. Мне важно, чтобы ты оформила билеты. Сама. От первого поиска на сайте до момента, когда ты получишь на телефон QR-код.»

«Конечно, родной,» — без тени сомнения ответила Алиса. И в этом «конечно» была не покорность, а лёгкость, почти невесомость согласия. Это звучало как обещание, данное не ему, а самой себе.

И в этот миг у Артёма внутри не просто появилась надежда — взметнулся целый фейерверк из неё. Он тут же, словно боясь, что миг ускользнёт, начал фантазировать вместе с ней: как они будут проводить отпуск, куда сходят, что он покажет Мише в парке, какое мороженое купят на набережной. В его голосе звенел неподдельный, детский восторг, который он уже и забыл, что может испытывать. Он рисовал словесные картины мирного счастья, простого и ясного, как летний день.

Но параллельно, в глубине его сознания, холодным и безошибочным сканером работала другая мысль. Карнавал надежды в его душе освещал и тёмные углы. Легко не будет. Эта фраза отстукивала в висках ровным, трезвым ритмом. Сейчас он, как никогда прежде, видел демонов Алисы не как абстрактных монстров, а как чёткие, почти осязаемые силуэты. Он знал их имена: Надзиратель, вечный критик; Испуганный Ребёнок, застывший в прошлом. И он понимал, что его настоящая битва только начинается. Она будет тихой, без свиста снарядов, но не менее ожесточённой. Ему предстояло встретиться с ними лицом к лицу уже не на территории её одиночества, а здесь, рядом, в быту, в мелких бытовых решениях, в её внезапных минутах молчания. Он должен был стать не спасителем, выводящим её из ада, а союзником в этой внутренней войне. И это казалось в тысячу раз сложнее.

Они договорились, что первую неделю отпуска он проведёт один, давая ей время завершить все дела на работе, а потом он прилетит за ними. Но тут Алиса, с неожиданной для неё мягкой настойчивостью, сказала:
«Знаешь,я сама могу прилететь. С Мишей. Я хочу.»

Артём мысленно увидел её — хрупкую, с огромной сумкой, коляской и трёхлетним ребёнком, который устал, капризничает и хочет домой, — в толчее аэропорта, в духоте салона самолёта, в бесконечных очередях. Это был не просто перелёт. Это был тяжёлый, выматывающий квест на выносливость, полный непредсказуемого стресса. Его инстинкт — инстинкт защитника, добытчика, того, кто берёт на себя самое трудное, — взбунтовался.
«Нет,— сказал он твёрдо, но уже без прежней жёсткости. Теперь в его тоне сквозила забота, смешанная с пониманием всей сложности задачи. — Лететь через всю страну с трёхлетним ребёнком одной — это очень тяжело. Я сам за вами прилечу. Встречу, помогу, всё организую.»

В трубке повисла короткая, но говорящая пауза. Он услышал её тихий, почти неслышный вздох — не разочарования, а скорее признания его правоты.
«Хорошо,— нехотя, но с облегчением согласилась Алиса. — Прилетай.»

И когда разговор закончился, Артём опустил телефон. Он стоял посреди комнаты, где уже лежали сложенные вещи, но теперь они виделись ему в новом свете. Это были не вещи для одинокого бегства, а предвестники встречи. Гулкая радость в груди смешивалась с тяжёлым, каменным предчувствием предстоящих битв. Он выиграл одно сражение — сражение за её решение. Но война за их общее будущее, война с призраками её прошлого и с демонами в её душе, только начиналась. И он, уставший солдат, только что вернувшийся с одной войны, уже чувствовал, как мобилизуются все его силы для другой. Самой важной в его жизни.
Приехав в Краснодар и немного отдохнув с дороги, он позвонил своему другу Максиму, и тот предложил прогуляться. Они встретились в районе, где прошло их детство. Шли и разговаривали; ностальгия витала в воздухе. У Максима тоже была непростая ситуация в личной жизни, но схожесть заключалась в том, что оба они — и Артём, и Максим — не могли быть с женщинами, которых любили. Они шли и обсуждали всю патовость ситуации, давая друг другу советы, но оба понимали обречённость своего состояния. В какой-то момент Артём поймал себя на мысли: а не наркотик ли это? Недоступная цель? Недоступная мечта, которая кажется вот-вот исполнимой? Он вспомнил, что с таким же трепетом ждал какого-то чуда на Новый год. Но Новый год приходил, а чуда не происходило. Это было похоже на самообман, где сама надежда становилась смыслом, подменяя реальность сладкой иллюзией ожидания.

Максим прервал его умственные метания внезапным предложением: «Может, поедем расслабимся в бар?» Артём согласился. Приехав на такси в центр города, они зашли в людное подвальное помещение, где громко играла музыка. Выходной день, и людей была тьма. На танцполе двигались красивые девушки и их — или не их — мужчины. Но фоновая тоска на душе героя никуда не уходила. Взяв по бокалу пива, они расположились в углу бара и снова начали обсуждать усталость от отношений, жизни и других бытовых вопросов. По друзьям было видно их истощение; каждый из них мог бы описать своё состояние строкой из песни: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок». Но эти недолгие встречи навевали ту глубинную связь, которая родилась ещё в далёкие школьные годы. Они могли не общаться месяцами, погружаясь в житейские проблемы, находиться в разных уголках страны, но когда встречались, казалось, будто не было этой разлуки, будто только вчера попрощались, а сегодня вновь сошлись. Эта связь была якорем в море хаоса их взрослой жизни.

Внезапный звонок Максиму прервал их увлечённый разговор. Звонила та девушка, с которой всё сложно, и, узнав, что друзья в баре, сказала, что хочет приехать. Артём был не против компании. Позже Даша — так звали девушку Максима — сообщила, что приедет не одна. И через час возле барной стойки оказались Дарья и её подруги. Хотя Максим и говорил, что одна из них «очень хорошая девочка», но почему-то — видимо, из-за поведения и внешнего вида — у Артёма возникли мысли, что это шаблонные, поверхностные девушки. Они вели себя достаточно высокомерно и сразу ушли на танцпол; в принципе, Артёму даже не хотелось пытаться завоевать их расположение.

Через какое-то время, когда Артём уже выпил достаточно спиртного, Дарья предложила переместиться в ночной клуб недалеко от этого места. Артёму было всё равно.
«Почему бы и нет», — ответил он, и они вышли на улицу.
Там Максим и Дарья начали ругаться. Артём пропустил начало конфликта, но он продолжился у всех на виду. Подруги Дарьи, взявшись за ручки, уже ушли в сторону клуба, а Артём остался невольным зрителем разгорающейся драмы.

В это же время возле бара стояли так называемые «рыбаки» — парни на дорогой машине, поджидавшие выпивших, легко доступных девушек. Артём в Тюмен

и был свидетелем подобной «охоты»: когда ночное заведение закрывалось и пьяные девушки выходили оттуда, им предлагали подвезти. Это было похоже на сафари в саванне: девушки пытались в своём состоянии быстро уехать, а «ловцы» спешили поймать добычу. Став свидетелем этого действа, Артём почувствовал острое отвращение — и к таким повадкам, и к людям, и к заведениям, где это поощрялось. «Неужели кому-то доставляет удовольствие соитие с почти коматозной девушкой?» — думал Артём. И да, видимо, доставляет. Чаще всего такие мужчины не обременены интеллектом, впрочем, как и девушки, которые садятся к ним в машину. Его давно тошнило от лицемерной формулировки некоторых девушек — «я хожу в клуб просто потанцевать», — понимая всю фальшь этого высказывания.

И вот наши «рыбаки» стоят и караулят свою жертву. Это были два молодых парня лет 22–23 кавказской национальности. И они кричали девушке: «Садись к нам, зачем тебе этот парень? Мы покатаем!» Артёму стало обидно за друга. Он подошёл к этим парням, и они начали общаться. Суть диалога была не важна. Важна фраза, брошенная одним из парней, водителем:
«Поверь мне, я много прошёл. Я знаю, как общаться с девушками».
Эти слова стали красной тряпкой для Артёма. Видя перед собой побочный продукт «золотой молодёжи», чьи жизненные трудности ограничивались лишь несвоевременным поступлением средств от родителей, и ощущая контраст с парнями его возраста, которые умирали на его глазах в окопах, Артём испытал дикую ненависть, смешанную с алкогольным опьянением.
«Что ты видел? А? Что ты прошёл?» — его голос стал низким и опасным.
Максим, видя гнев Артёма, быстро оттащил друга от этих парней, попрощавшись с ними натянуто. Они вдвоём пошли в клуб. Артём пытался успокоить нервы после недавнего столкновения с «повидавшими жизнь» парнями.

Зайдя в шумное помещение, битком набитое людьми, они расположились за высоким столиком. Но процесс был запущен: на фоне громкой музыки у Артёма начались флешбэки. Оттуда. С того места, где люди гибнут под разрывы снарядов, где страх — это постоянный спутник, а смерть — лишь вопрос времени и удачи.
«Артём, всё в порядке?» — озабоченно спросил Максим.
Он вывел Артёма из транса, но картина, которая предстала перед героем, оказалась ничуть не лучше тех флешбэков. Полный людьми танцпол, оглушительная музыка, и среди этого — одна девушка в угаре, которую облепили три парня.
«Звери», — пронеслось в голове Артёма. Это был тот же закон джунглей, та же охота, только прикрытая огнями и битом. Ему захотелось быстрее покинуть это место, этот карнавал плоти и сиюминутных инстинктов, который казался ему кощунственной пародией на жизнь — ту самую жизнь, которую он и его товарищи защищали там, на фронте, ценой собственной крови. Ирония судьбы: они отдавали свои жизни за Родину, а Родина в это время развлекалась в ночных клубах, даже не подозревая о цене своего веселья. Две параллельные реальности, два разных вида войны — и оба приводят к одному: к потере человечности.
Что и случилось через буквально полчаса: они с Максимом решили уехать по домам. Артём ссылался на усталость после дороги. Они вызвали такси, а Дарья вновь обиделась на Максима за то, что он не дал ей остаться.

В такси, глядя на мелькающие в темноте огни родного города, Артём осознавал пропасть, разделявшую его с этим миром «нормальной» жизни. Он принёс войну в себе — не как память, а как приговор. Приговор, который обрекал его на одиночество среди толпы, на непонимание среди друзей, на вечное сравнение ценностей. Он защищал их право на этот пустой, беспечный смех, на эту бессмысленную погоню за удовольствиями. И теперь этот самый мир, ради которого он был готов умереть, вызывал у него лишь горькое отвращение и бесконечную усталость.

На следующей день они созвонились с Алисой. После обсуждения планов и того, что она конкретно получит отпускной на следующий день, они распланировали, как он будет лететь, и что они пару дней побудут у неё дома. Позже тем же вечером они созвонились, и их разговор начался с их первой встречи. Она в очередной раз просила рассказать, как он решился и как они познакомились. Но во время диалога разговор перешёл в вопрос — зачем она пошла в тот бар и как муж её туда отпустил.

«То есть ты считаешь, что я хожу в бар только чтобы получить мужское внимание?» — спросила она, и в её голосе послышалась знакомая Артёму оборонительная нота.

Артём ответил, что да, а какая другая цель у неё была? Ведь она сама раньше признавалась в разговоре, что ходила по таким заведениям, чтобы поднять свою значимость за счёт мужского внимания, — повторил Артём, рассчитывая, что правда и здравый смысл как-то сыграют роль аргументов.

Но всё свелось к обычной манипуляции: «Значит, ты считаешь меня шлюхой? Поэтому не будешь меня отпускать?» Она больше не хотела слушать, не хотела разговаривать. Она обиделась, и последнее, что произнесла, было: «Ну, значит, ищи себе не шлюху». Вот так банально закончился их разговор.

Артём попробовал перезвонить, решить этот вопрос как-то, прийти к компромиссу, но в конечном итоге — без результата. Артём надеялся, что голос разума возьмёт верх и они решат этот вопрос как взрослые люди.

Прошёл день — тишина. Второй — тишина. Артём переживал, думал, размышлял. Он задал себе вопрос: как человек может говорить, что любит, и при этом игнорировать, не писать, чтобы отстоять свою точку зрения? Своему же молчанию он давал такое объяснение: сколько раз он поступился своими принципами, своей гордостью, чтобы решить вопрос. Неужели она этого не видит и не ценит?

Шёл третий день. Артём переживал, уже подходило время брать билеты, готовиться к поездке. С её стороны была тишина. На четвёртый день она сама написала ему, сказала, что его родители не могут до него дозвониться и спрашивают у неё, когда их с Мишей ждать. С этой фразы начался разговор. Она ожидала от него извинений, но на уступки он не пошёл. Каждый остался при своём мнении.

Он спросил насчёт билетов. Он считал, что такая ссора — не повод менять планы. За это время билеты она не смотрела. Он возмутился, но делать было нечего — сроки поджимали, и они начали в экстренном порядке искать билеты. Он говорил ей: «Найди мне билет до тебя, скажи, сколько стоят, я скину деньги, а потом по той же схеме возьмём билеты на нас троих обратно». Ему было важно, чтобы она лично купила билеты обратно. Он считал, что это будет символическим знаком того, что она готова меняться, брать на себя ответственность за их общее будущее, а не ждать, пока решение примет кто-то другой.

Купив билет Артёму и начав смотреть билеты обратно, она сказала, что ей нужно уложить ребёнка, а после она сама посмотрит. В это время он уже собирался в бар с другом и сказал ей, что надеется, что она сделает всё сама.

Уехав отдыхать с Максимом, он не успокаивался, был на связи. Но она сказала, что сильно вымоталась и хочет спать.
«Хорошо, — сказал Артём, — давай ты завтра, пока я проснусь, возьмёшь». Он перевёл ей деньги, и она легла спать.

Артём же в это время полностью отдался разговорам с Максимом за кружкой пива. Они оба были в панике, в тяжёлом состоянии. Делились проблемами и как будто соревновались, у кого ситуация хуже. У Максима тоже возникли проблемы с его девушкой. Спор закончился фразой Максима:
«Ну, знаешь, у тебя хотя бы есть шанс».
«Да, шанс есть, но призрачный», — понимая всю сложность своей ситуации, с горечью глотнув пиво, ответил Артём.
«А ведь знаешь, — сказал Максим, — у нас же с тобой каждый раз одни и те же проблемы с девушками. И когда уже конец, мы страдаем, мы говорим себе: всё, больше такого не повторится. А потом — бац! — и снова та же история». С историческим смешком закончил он фразу.
Артём поддержал его в смехе. Ведь, оглядываясь на свою жизнь, он понимал: по-настоящему дикую, всепоглощающую влюблённость он испытывал только с теми, с кем не мог быть вместе. Эмоциональные качели, нестабильные партнёры, созависимые отношения, — сказали бы психологи. Что за несправедливость жизни? Как говорит общественность, «нормальная» любовь — скучная. Но чувствуешь себя живым только в «ненормальных» отношениях, — думал наш герой, не находя ответов на эти вопросы. Была ли в этом порочная притягательность хаоса, который заменял ему утраченный на войне адреналин? Или же это была глубокая, неосознанная тоска по чему-то настоящему, что всегда оказывалось запертым в клетке чужих травм и собственных страхов?

Закончив вечер и разъехавшись по домам, на утро он снова созвонился с Алисой. Но она начала ссылаться, что ей нужно бежать по делам. На следующий день он должен был лететь, и ему уже изрядно надоело лететь через всю страну в надежде улететь с ней, но получать отказ от её нерешительности. Он понимал, что дело не в делах, а в страхе, который парализовал Алису.

И тогда, пока она собиралась, он сказал ей:
«Я понимаю, что ты боишься. Поэтому скажу тебе так: как бы ты сейчас ни отпиралась, я всё равно прилечу, и мы улетим».
Эта фраза ввела её в ступор. Он понимал, что она способна к действию только в том случае, когда он не оставляет ей шансов сбежать. Точнее, она могла сбежать, отказавшись от него, но этого она не делала. В этом и заключалась мучительная двойственность их отношений: она боролась не столько с ним, сколько с самой собой, с той частью, что жаждала свободы, но панически боялась её.

Они снова сели за покупку билетов. И у неё началась истерика, паника. Билеты были уже оформлены, осталось только купить. И она словно словила магическую атаку, и как бы он ни пытался её успокоить, ничего не помогало. Она пообещала, что вечером возьмёт билеты, пока он будет лететь.

Артём, понадеявшись на это, начал собирать вещи. Через пару часов у него должен быть вылет. Он позвонил ей, когда сел в такси. Предварительно он почитал, что её «Надзиратель» может делать, чтобы сохранить свои позиции, и был готов к любому исходу, зная, что это говорит не она, а её страх.

Алиса сказала: «Давай ты не будешь лететь. Мы прилетим с Мишей к тебе сами».
«Нет», — ответил Артём.
Пока он ехал в аэропорт, она говорила всё, чтобы он не улетал. Говорила, что не хочет, боится, передумала. Но всё разбивалось об один вопрос Артёма:
«Ну, если ты хочешь, чтобы я не прилетел, значит, ты меня не любишь, ведь так?»
«Люблю», — всегда твёрдо и уверенно отвечала она.
«Тогда мы с этим справимся», — так же твёрдо произнёс Артём перед посадкой в самолёт.

Но внутри у героя был страх и обида. Пока он летел в самолёте, он думал над всеми словами, что она ему сказала. Самое обидное для него был её вопрос: «А что, если это всё ошибка и я люблю мужа?» Он посеял внутри Артёма страх, что все его усилия, всё, что он делал, было зря. Но в то же время он видел реальное, будто разделение личности во время диалога с ней. Как будто её голосом брали власть разные личности. «Это звучит так, как будто она больна шизофренией», — подумал он. Но нет, это было обычное поведение человека с подавленной личностью. В ней говорили голоса чужих ожиданий, неуверенности в себе и своих решениях. Она была полем битвы, на котором её собственное «я» почти не имело права голоса.

Артём понял для себя: он делает последнюю попытку спасти её, потому что потом он только убьёт себя — себя прежнего, того, кто ещё верит в чудеса. Он верил в то, что как только он окажется рядом, выйдет та, которую он любит, и они решат этот вопрос быстро и чётко.

Приземлившись в Тюмени, в уже заснеженном городе, у него наконец появилась связь. Пришли сообщения от неё с фотографиями, как она его ждёт, какой романтический ужин приготовила, что хочет, чтобы он отдохнул после перелёта. Вызвав такси и выдвинувшись к ней домой, он был в предвкушении встречи. Но тревога нагнеталась в груди с каждым пройденным перекрёстком. Он вновь увидел картину, от которой чувствовал дискомфорт. Заснеженная Тюмень, как тогда, год назад. Этот городневольно, своей отстранённостью, навевал ему больные воспоминания: первое расставание с ней, это злачное учебное заведение, январь, когда она отказалась уезжать с ним, и лето с её обманом. Каждое воспоминание отдавалось болью в районе грудной клетки, холодным уколом ностальгии по тому, что могло бы быть, но так и не стало.

Приехав на место, он вышел из такси и направился через парадный вход в подъезд. Артём думал: «Ну, раз уже она не боится, что все узнают, что она с ним, значит, с мужем она вопрос решила». Она встретила его возле лифта на своём этаже. Страстный поцелуй, объятия сняли напряжение от перелёта. Они тихо зашли в квартиру, где сладко спал Миша. Разместившись в зале, он сразу набросился на неё, без лишних слов. В этом была не только страсть, но и попытка через физическое соединение подтвердить реальность их связи, нащупать ту самую Настоящую Алису под слоями страха и нерешительности.

После акта любви, когда они лежали на кровати, он спросил её:
«Значит, с Иваном ты всё решила? Он в курсе про меня?»
Она ответила: «Нет».
«А что, если он придёт?» — спросил Артём.
«А зачем он придёт?» — переспросила Алиса.
«Ну, как, воскресенье, у него выходной. Что ему мешает встретиться с сыном?» — ответил ей Артём, и он увидел, как на её лице появляется страх. Настоящий, животный страх, который моментально сменил после-любовную расслабленность.
«Ты не позаботилась об этом? Ты же понимаешь, к каким последствиям это может привести?» — как ребёнка, отчитывал он её.
Она уверяла его, что он не должен прийти, но её слова были для него не убедительными. В них снова звучала не решительность, а надежда на авось — та самая стратегия избегания, которая и привела её жизнь в тупик.

Тогда он спросил: «Ну, что там с билетами?»
«Как раз про это и хотела с тобой поговорить», — сказала Алиса.

И в её глазах он прочитал тот самый ответ, которого боялся. Это был не взгляд любящей женщины, готовой к побегу. Это был растерянный, виноватый взгляд ребёнка, пойманного на месте преступления. Стену, которую он пытался пробить месяцами, он не смог сломать даже своим физическим присутствием. Она всё ещё была там, за этой стеной. И билеты, этот символический ключ к свободе, снова оказались не куплены. В этот момент Артём осознал страшную истину: он может вытащить её из любого внешнего ада, но не может заставить её выйти из ада внутреннего, если она сама не захочет сделать этот шаг. Его самолёт, его приезд, его страсть — всё это было лишь декорацией к спектаклю её нерешительности. И финал этого спектакля, похоже, был предопределён с самого начала.

Она поднялась, села на еще горячую от их тел кровать. На её голосе, теле еще свежи были раны, которые она себе наносила; они остались маленькими, почти невидимыми шрамами, но для Артёма они были как карта её страданий. Он ругал её за это, не понимая до конца. Она оправдывалась тем, что только когда расковыряет ранку до крови и боли, невыносимый шум мыслей в её голове прекращается, сменяясь ясной, почти чистой физической болью. В этот момент боль становилась лекарством от хаоса, единственным способом доказать себе, что она всё ещё чувствует, что она реальна. Когда он смотрел на эту картину, в голове непроизвольно звучали слова из песни «Ноутилус»: «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине». Всё из их встречи, казалось, сопровождалось гимном этой песни. Тайные встречи во мраке ночи на съёмных квартирах и в номерах отелей. Он не спрашивал, сколько у неё денег, не спрашивал, сколько было мужей. Он видел ту, израненную травмами душу, скрытую под кожей.

ёё
Поправив свой шёлковый халат, как будто стыдясь этих шрамов — стыдясь не тела, а той боли, что они символизировали, — она посмотрела в его глаза. Он тоже приподнялся. Она взяла его за руку и спокойным, ровным, почти отстранённым голосом сказала:
— Я подумала. Мы никуда не полетим.

В душе Артёма разыгралась драма чувств: обида, усталость и злость. Безумный котёл эмоций забурлил внутри. Он, однако, лишь спокойным, но стальным голосом произнёс:
— Нет. Я прилетел и сказал, что ты улетишь со мной. Значит, мы улетим.
В её глазах промелькнуло удивление — видимо, она не была готова к такому прямому, бескомпромиссному ответу. Она рассчитывала на привычную динамику: её отказ, его уговоры, её слёзы, его отступление. Но он нарушил сценарий.

И тут Артём увидел в её глазах отчаянную битву её внутренних демонов. Это не было простым упрямством. В её взгляде метались тени: панический страх, ярость, бессилие, надежда. Это зрелище, вместо того чтобы сломить его, возобновило в нём азарт и показало, что борьба началась по-настоящему. Он понял, что единственным союзником той девочки, в которую он влюбился — той Настоящей, — оказался он сам. Вся внешняя реальность, её муж, работа, мать, общество — всё это было на стороне её «Надзирателя» и испуганного «Ребёнка». Он был единственной живой силой, тянущей её в другую сторону, к свету, к свободе, которую она так боялась.

Начался торг. Жёсткий, беспринципный, отчаянный.
— А вдруг я ошиблась? А вдруг я тебя не люблю? А вдруг я хочу жить с мужем? — задавала она вопросы Артёму, желая, чтобы он открыл ей её же истину, принял решение за неё, сняв с неё груз ответственности.
Но уставший от перелёта, драм и этой изматывающей игры, он лишь усталым, но твёрдым голосом сказал:
— Если бы это была правда, ты бы не задавала эти вопросы. Ты бы не лежала сейчас со мной. Я не буду с тобой спорить и доказывать, что я прав. Я прошу тебя только об одном: если ты меня любишь, возьми билеты. Мы улетим, и твои душевные страдания закончатся. Я знаю, какая война сейчас идёт внутри тебя. Я знаю, что ты устала. Доверься мне. Мы справимся.

Она поменялась в лице. Артём заметил, как будто кто-то другой — чужой, жёсткий голос — пытается прорваться сквозь её губы, чтобы остаться в этих привычных оковах «нормальности».
— Я тебя не люблю! — выпалила она. — Я тобой играла. Вот такая я плохая. Откажись от меня, назови последними словами и найди ту, с которой будешь счастлив.

Лёгкая, почти горькая ухмылка появилась на лице Артёма. Он распознал маневр. Это был последний бастион её защиты — попытка оттолкнуть его, чтобы доказать самой себе, что она недостойна спасения, что её место там, в тюрьме её прошлого.
— Я был счастлив с тобой. И это правда. А сейчас я хочу помочь той, что я люблю. Я хочу, чтобы она поняла, что бывает по-другому. Бывает не так, как «надо».

Этот разговор был похож на дебаты не с одним человеком, а с тремя. Он говорил не с одной Алисой, он говорил с её внутренним триумвиратом. Он чувствовал нутром, когда она «переключалась»: неуверенный «Ребёнок» давил на страх, боялся последствий, боялся, что ей будет плохо, что она не справится. «Надзиратель» включал стерву, которая пользуется мужчинами, циничную и расчётливую, желающую остаться в той среде, которая ей привычна, пусть и несчастливой. И где-то там, глухо, звучал голос той, что любила. Он прекрасно знал, какие воспоминания и аргументы давить, чтобы пробудить ту Настоящую. Он говорил про те времена, где они были вместе и счастливы, как она боролась со своими страхами и прилетала к нему, вспоминал качели над пропастью. Он указывал на всё то, что она уже совершила, пытаясь сказать: «Вот, смотри, ты можешь. Нужно просто сделать последний шаг».

Разговор продолжался до самого утра. И вот, упёршись в стену её страха, видя, как её снова и снова захватывают другие «личности», Артём сделал самую последнюю, отчаянную попытку, которая была унизительна даже для него, для его гордости и принципов. Он пошёл ва-банк, поставив на кон не только их отношения, но и, возможно, свою жизнь.
— Я зашёл в тупик. Раз уж ты не хочешь меня слушать, я поступлю так. Я сейчас уезжаю на квартиру или в отель и улетаю в Краснодар. Больше мы с тобой никогда не увидимся. Это будет твоё решение, за которое тебе надо будет нести ответственность. И думаю… я поеду на войну в следующий раз, — твёрдо, без дрожи в голосе произнёс Артём и начал собирать разбросанные вещи.

— Зачем ты так? Ты же обещал, что не поедешь туда больше? — в её голосе прозвучала настоящая, чистая паника. Не надзирателя, не ребёнка, а той, что его любила и боялась потерять навсегда — и не просто в другом городе, а в небытии.
— Ты тоже много чего обещала. Это будет моё решение. И я сам буду нести за него ответственность.

Она опустила глаза, сломленная тяжестью этого ультиматума, и спросила тихо, почти шёпотом:
— Значит… чтобы ты не поехал, мне надо с Мишей уехать с тобой? А если мне не понравится? — спросила она, цепляясь за последнюю соломинку условности.
— Не понравится — уедете. Я провожу вас на самолёт или поезд. И на этом наша история закончится. Чисто. Без обид.

Как только он закончил, их разговор прервал маленький, только что проснувшийся комочек счастья, вышедший к ним из спальни. Миша увидел Артёма, и на его сонном личике появилась улыбка. Артём позвал мальчика на руки, и тот с радостью побежал. Артём сразу отвлёкся на ребёнка, начал расспрашивать, как он поспал. Миша, в свою очередь, спустился с рук мужчины и начал показывать свои игрушки, чтобы поиграть с Артёмом. Они сели играть в машинки. Артём достал игрушки, которые привёз в подарок, и уже с ними они вместе начали катать машинки и играть на полу в зале, в окружении детского смеха и яркого пластика. Алиса наблюдала за всей этой картиной, сидя на кровати, глубоко задумавшись. Это была картина возможного будущего — простого, человеческого, нормального. Будущего, которое её «Надзиратель» называл скучным, а «Ребёнок» — страшным, но которое сейчас выглядело таким тёплым и цельным.

Артём сказал:
— Миша, поиграй с мамой, мне уже пора.
Он обнял мальчика, поднялся, чтобы дособрать вещи, разыгрывая свой блеф до конца.

Алиса остановила его.
— Я решила. Мы улетим. Только одно условие. Давай уедем в тот посёлок, и оттуда потом в аэропорт.
— Хорошо, — сказал Артём, не выдавая облегчения.

Алиса побежала собирать вещи, пока Артём играл с Мишей в зале. Услышав суету и странные звуки из соседней комнаты, он пошёл проверить. Он увидел картину чистой, животной паники: она судорожно, почти бессмысленно перекладывала вещи из сумки в сумку, её дыхание было прерывистым.
— Малыш, что случилось? — она остановилась и заплакала, опустившись на пол.
Он подошёл, обнял её, прижал к своей груди. Она повторяла, захлёбываясь:
— Я ненормальная, я больная, брось меня, беги от меня…
Она говорила это и плакала, и в этих словах была не манипуляция, а крик души, осознавшей всю глубину своего расщепления и ужаснувшейся ему. Он погладил её по волосам, обнял крепко и сказал тихо, но ясно, прямо в ухо:
— С тобой всё хорошо. Я теб

я люблю. Я рядом. Ты нормальная. Просто ты очень, очень устала.

Она расслабилась в его объятиях и выдохнула, будто выпуская из себя тот клубок паники, что душил её изнутри.
— Тебе помочь собраться? — спросил Артём.
— Нет, я сама. Покорми Мишу, пожалуйста, и одень.

Он вернулся в зал, забрал маленького хулигана, они пошли кушать и одеваться. Когда они закончили, Алиса уже ждала с вещами в коридоре, бледная, но собранная.

Они вызвали такси и отправились на автостанцию. В это время ей начала назойливо писать мать, как будто чувствуя на интуитивном уровне, что дочь собирается совершить побег, сорваться с крючка ожиданий. Каждое сообщение било по Алисе, как током, заставляя вздрагивать.

На станции, взяв билеты, они ждали автобуса. У Артёма нахлынули воспоминания из подросткового возраста. Всё это было похоже на подростковый бунт. Побег. Бунт против навязанной родителями реальности. Алиса, тридцатилетняя женщина с ребёнком, вела себя как загнанная школьница, которая вырывается и боялась, что её вот-вот раскроют. Пока Миша сидел на коленках у Артёма, тот обратил внимание на Алису: её руки мелко тряслись, и челюсть дёргалась в нервном напряжении. Он положил свою тёплую, твёрдую ладонь поверх её холодных пальцев и просто сказал: «Выдыхай. Всё хорошо». Она посмотрела на него — не на стену или в телефон, а прямо в глаза — и её дыхание постепенно успокоилось. В его прикосновении была не просто поддержка, а передача силы, спокойствия, которых ей так не хватало.

Они сели в автобус. И с каждым километром, отдаляясь от города, от её прошлой жизни, от давящих стен квартиры и офиса, Алиса становилась спокойнее. Движения становились плавными, голос перестал дрожать. Она поворачивалась к Артёму и улыбалась — той самой, настоящей, лёгкой улыбкой, которую он так любил. И тут наконец наш герой выдохнул, но лишь на мгновение. Он понимал: самый сложный рубеж был ещё впереди — нужно было посадить её в самолёт.

Они приехали в квартиру, которую Артём снял заранее. Расположили вещи. Миша, уставший, но возбуждённый, быстро почувствовал себя как дома, начав играть с игрушками. Артём сходил в магазин за продуктами, вернувшись, они заказали роллы. В этот вечер он впервые за долгое время ощутил что-то хрупкое и ценное — подобие семьи. Они играли с Мишей, а Алиса сидела на диване, наблюдая. И тут Артём сказал: «Миша, давай позовём маму». Мальчик радостно вскочил, взял маму за руку и повёл в их маленький детский кружок. Они втроём сидели на полу, дурачились и представляли, что всё, что придумывает мальчик, — правда. В этом не было ничего особенного, кроме одного — это была их общая, новая реальность, создаваемая здесь и сейчас, без прошлого, без «надо», просто потому что хочется.

Спустя пару часов пришло время укладывать ребёнка спать. Они втроём отправились на кровать, и после долгих уговоров и сказок малыш уснул. Для Артёма всё это было в новинку — так близко, с такой степенью вовлечённости, он с детьми не находился. Но ему нравилось. Нравилось дурачиться, нравилось чувствовать ответственность, когда нужно было быть взрослым.

Переместившись в зал, они оказались лицом к лицу с последним формальным барьером. Пришло время наконец взять билеты. Артём молча передал ей телефон с открытым сайтом. И Алиса справилась. Сама. Выбрала рейс, ввела данные, подтвердила оплату.

Она спросила, глядя на него с каким-то новым, смешанным чувством — гордости и страха:
— Всё? Теперь тебе спокойно? — любопытно узнавая его реакцию.
— Нет, — честно ответил он. — Теперь самое сложное — сесть в самолёт.

Артём, обращая внимание на её поведение — лёгкую дрожь в руках, слишком частые взгляды на экран, — уже понимал, что завтра ему придётся использовать все свои силы, всю свою выдержку и любовь, чтобы этот полёт прошёл благополучно. Он выиграл битву за решение, но война со страхом продолжалась. Впереди была дверь самолёта — портал в новую жизнь, который её демоны будут пытаться захлопнуть до последнего.

Они обнялись, и в этом объятии была и победа, и усталость, и тревога, и надежда

. И уснули там же, на кровати в гостиной, не выпуская друг друга из рук, как два уцелевших после кораблекрушения, которые нашли временный плот, пока не видя берега, но уже веря, что он есть.

На утро Артём открыл глаза от того, что к ним в кровать уже залезал маленький гномик. Поняв, что уже пора собирать вещи, они быстро собрались, вызвали такси и отправились в путь. По дороге Артём решил, что лучше заехать в аптеку — взять таблетки от укачивания для Алисы и успокоительные, так как он понимал: паники не избежать. Это был не просто жест заботы, а подготовка к бою, к штурму её внутренних укреплений, где главным оружием была не сила, а терпение и предвидение.

И вот, чем ближе к аэропорту, тем сильнее виднелась паника на лице Алисы. Она была не просто нервной; это был животный, первобытный страх, проступающий сквозь кожу. Выйдя из такси, они взяли вещи и вошли внутрь. Побег продолжался, но теперь из абстрактной идеи, мечты, он трансформировался в грубую, шумную, пахнущую антисептиком реальность. Миша начал плакать на стойке регистрации. Артём взял его на руки, пытаясь успокоить — не только ребёнка, но и мать, для которой детский плач был не просто звуком, а подтверждением её худших опасений. Девушки на регистрации, словно ангелы в этой бюрократической чистилище, подарили Мише цветные стикеры, но с рук он не слезал. Пройдя все этапы посадки, они уселись в зоне вылета. До взлёта оставалось около двух часов. И с каждой минутой паника Алисы усиливалась, начинаясь с едва заметной дрожи в пальцах и превращаясь в судорожный шквал. Пока Артём был занят Мишей — этот маленький исследователь рвался покорить весь аэропорт, — он краем глаза заметил, как Алиса лихорадочно, без цели перебирает вещи в сумке. Он сел напротив, взял её взгляд, полный бездонного ужаса. И она сказала ему, выдохнув, как приговор:
— Мы не полетим. Это была ошибка.

Заранее подготовившись к такой реакции, он не стал спорить. Он просто сказал:
— Хорошо, ты права.
Он читал, что у людей с паническими атаками бессмысленно бороться с паникой в лоб. Это страх, возведённый в абсолют, химическая буря в мозгу, против которой логика бессильна. Он не отрицал её реальность, а разделил её. Он согласился, а потом начал дробить этот монолитный ужас «полёта» на крошечные, выполнимые действия: дождаться самолета, потом сесть, потом прилететь. Он пытался держаться уверенным, но внутри нес колоссальный груз — не просто страх, а экзистенциальную ответственность за две чужие жизни, которые он добровольно взвалил на свои плечи. Он вёл не просто женщину и ребёнка в самолёт — он вёл их через минное поле её психики, где каждый шаг мог стать последним для их хрупкого союза.

Он взял её за руку. Её паника начала выходить наружу — слезами, дрожью в руках, прерывистым дыханием. Колоссальными усилиями воли, заимствованными из того же арсенала, что помогал ему в окопе сохранять хладнокровие, он немного её успокоил. Спокойствия хватило ровно на то, чтобы дождаться объявления о посадке. Они с Мишей шли впереди, он держался рядом. И тогда он впервые в жизни увидел, как взрослый человек из-за внутреннего страха физически не может сделать шаг вперёд. На трапе, на пороге между двумя мирами, она развернулась к нему, её тело всем своим существом рвалось убежать, забиться в угол, раствориться. Он взял её за руку, обнял за плечи, создав своим телом живой коридор, и, почти неся её, вместе с ребёнком шагнул в салон самолёта.

Сев на места, он на какое-то время выдохнул. Но это была лишь передышка. Самолёт взлетел, и он думал, что на этом проблемы закончатся. Он ошибался.

Алиса, сдавленная таблетками и начала засыпать. Артём пересел поближе к Мише. Он пытался увлечь ребёнка, но усталость и перевозбуждение делали мальчика капризным. И случилось то, что он не мог контролировать: у Миши началась истерика. Он залился плачем. И самое страшное было даже не в этом — Артём, прошедший войну, не видел ничего катастрофического в плачущем ребёнке. Ужас заключался в глазах Алисы. В них сбылся её самый страшный кошмар, о котором она говорила ему ещё до полёта: «А вдруг он будет плакать в самолёте? Все будут смотреть». Её паника вспыхнула с новой, удвоенной силой. Она не знала, что делать, и начала лакать сама, замкнувшись в собственном стыде и беспомощности.

Артём оказался в эпицентре идеального шторма. Миша плакал уже полчаса, Алиса паниковала, по салону расползалось недовольное напряжение других пассажиров. Он, никогда не сталкивавшийся с детскими истериками в такой изоляции, столкнулся с ней в её максимальном, сюрреалистичном абсолюте — на высоте десяти тысяч метров, без возможности отступить. И поддержки от второго взрослого не было. В один момент к нему обратился пассажир: «А вы так и будете игнорировать, что он плачет?» Артём, на пределе, озлобленно бросил: «Если можешь его успокоить — так успокой». Пассажир, отшатнувшись, пробормотал: «Нет-нет, что вы, вы всё правильно делаете».

Так прошло около полутора часов полёта, пока от полного перенапряжения Миша не заснул. Артём смотрел на сонного ребёнка, на уснувшую, измождённую Алису и понимал жёсткую, нелицеприятную правду: нет, с одним малышом он ещё мог бы совладать. Но без поддержки второго взрослого, который сам превратился в большого, испуганного ребёнка, он с этой задачей явно не справляется. Его роль из спасителя и возлюбленного незаметно трансформировалась в роль сиделки при двух зависимых существах.

За полчаса до прилёта Миша проснулся и снова начал хныкать. Алиса, пришедшая в себя, пыталась его успокоить, и у неё это немного получилось. Но беда, как это часто бывает, пришла откуда не ждали: в Краснодаре в тот день случились проблемы, и мобильный интернет практически отключился. Алиса, только начавшая приходить в себя, судорожно начала копаться в телефоне, и её лицо исказилось новой волной ужаса.
— Что случилось? — спросил Артём.
— Там мама по любому пишет! Она нас потеряла! И Иван тоже, наверное! — её голос сорвался на визг.
Он пытался успокоить её, говоря, что если бы они потерялись, им бы позвонили. Но уговоры были бессмысленны. Паника, теперь подпитанная страхом осуждения и потери связи с привычным миром, овладела Алисой в полной мере.

Вызвав такси заранее, они, выйдя из аэропорта, сразу сели в машину. На улице было уже темно, они ехали по почти пустынному ночному городу. Миша, измотанный пережитым стрессом, уснул в детском кресле. Но Алиса не успокаивалась, судорожно тыча в без сигнальный экран телефона. Артём устал. Не физически — экзистенциально. Почти целый день непрерывной нервотрёпки, эмоционального донорства и сдерживания собственного раздражения высосал из него все силы. Он чувствовал себя не героем, завершившим миссию, а опустошённым сосудом.

Приехав к дому, он на автоматизме взял Мишу на руки, сумки и повёл их в квартиру. Уложив Мишу на кровать, Алиса начала раздевать сонного малыша. Артём же ушёл на кухню, сел на стул и взялся за голову. Он осознавал весь невероятный, извилистый и мучительный путь, который проделал ради этого момента — сидения в тихой кухне . Он посмотрел на свои руки — они мелко и предательски тряслись. От этой картины по его телу пробежали мурашки. Это была не усталость, а крайняя степень нервного истощения, сигнал тела: стоп. Он пришёл к внутренней точке, где понял: дальше так продолжаться не может. Следующий бой с её демонами, если он будет таким же, станет для него последним — он сломается. Ему в голову, холодной и ясной мыслью, пришло осознание: Алисе нужна профессиональная помощь. Не его дилетантская, пусть и полная любви, поддержка, а системная работа с психологом. Если не ради себя, то ради Миши, который, как губка, впитывал материнскую панику и страдал вместе с ней.

Алиса зашла на кухню, села напротив. «Мама ничего не писала,» — тихо сказала она, словно подводя итог целой эпопее страха, оказавшемуся фантомом. Артём лишь кивнул, глядя на неё стеклянными, отстранёнными глазами.
— Всё в порядке? — спросила она, и в её голосе снова прозвучала та самая, знакомая неуверенность.
Собравшись с мыслями, он произнёс, стараясь, чтобы в голосе не было обвинения, а лишь констатация факта, добытого кровью и нервами:
— Алис, это край. Твоё поведение… оно опасно. Для нас всех. Я не смогу смотреть за двумя детьми. Мне нужен рядом взрослый человек.
Он не стал озвучивать всю горькую мысль — что они смогут построить что-то настоящее только после её серьёзной, долгой и болезненной работы над собой. Он оставил эту мысль при себе, как последний резерв.
— Я понимаю, — прошептала она, опуская глаза. — Я старалась.
— Я видел, — ответил он, и в его голосе прорвалась усталая нежность. — Ты молодец. У нас получилось.
Он обнял её, и в этом объятии было не страсть, а скорее взаимная констатация: они выжили. Чудом.

— Я схожу в магазин, — сказал Артём, понимая, что дома нет еды. Он собрался, поцеловал Алису в лоб — жест скорее ритуальный, чем страстный — и отправился в ночную тьму.

В магазине он взял еды, вкусняшек Мише и, стоя у полки с игрушками, решил: мальчик, совершивший такой подвиг в свои три года, заслужил награду. Он взял солдатика и танк — невинные символы той иной, прошлой войны, которая теперь казалась ему странно простой по сравнению с этой, домашней.

Вернувшись, он посидел с Алисой. Потом они занялись любовью — не от страсти, а от потребности физически подтвердить связь, которая сегодня так зыбко трещала по всем швам, зашить раны прикосновением, вернуть хоть тень нормальности. И уставшие, измождённые, они легли спать все вместе втроём, в тесноте одной кровати, как потерпевшие кораблекрушение на маленьком плотике, который всё же удержался на плаву после шторма. Но Артём, засыпая, уже знал: этот плот слишком мал и ненадёжен. Чтобы плыть дальше, нужно строить лодку. И начинать придётся с самого сложного — с честного разговора.

На утро после пережитого Миша проснулся, разбудив Артёма. Малыш сидел на кровати между двумя взрослыми и пытался потихоньку кого-нибудь разбудить, трогая своими маленькими, нежными пальчиками лица то Артёма, то Алисы. Артём, уставший сильнее, первым открыл глаза. «Пойдём покушаем», — сказал он малышу, и они пошли на кухню. Это была та самая картина, которую рисовал себе в воображении герой, будучи там, на СВО, когда в тишине опасности он мечтал о простом утре: два мужчины, отец и сын, идут завтракать. В этом жесте была не бытовщина, а исполнение обета, данного самому себе в окопе.

Позавтракав, они вернулись в спальню, где ещё спала мама. Мальчик хотел играть, но глаза Артёма снова закрывались, и он сквозь сон пытался откликаться на детский лепет. Чуть позже встала Алиса и вроде бы начала играть с Мишей, но её внимание было приковано к телефону. Пока Артём спал, она погружалась в параллельную, цифровую реальность, тонкой нитью всё ещё связывающую её с прошлой жизнью. Когда все окончательно проснулись, Артём предложил съездить в центр, прогуляться. Собравшись, они двинулись в путь.

Выйдя в центре, Миша снова начал капризничать, просясь на руки. Артём, мягко, но твёрдо, объяснил мальчику, что нужно ходить ножками. Миша не отреагировал, и его хныканье переросло в громкую, требовательную истерику прямо на улице. Артём был непоколебим. Он знал, и это знание было выстрадано, что ребёнку нужно донести простую, но фундаментальную истину: не всё в жизни можно добиться слезами. Спустя пятнадцать минут изматывающего крика Алиса не выдержала и потянулась, чтобы взять сына на руки, но Артём мягко, но решительно её остановил. Он видел в этом не просто каприз, а первую битву за границы, которые предстояло выстроить в их новой, хрупкой реальности.

Видя, что Миша уже не может сам успокоиться, перейдя точку кипения, Артём всё же взял его на руки. Они отошли в безлюдный парк и сели на скамейку. Там, в тишине, под сенью осенних деревьев, рыдания постепенно стихли, сменяясь всхлипываниями, а потом и полным спокойствием. Миша, утомлённый собственной бурей, взял маму за руку, и они пошли дальше. И тут случилось маленькое чудо: мальчик, шагая за руку с Алисой, сам потянулся и взял руку Артёма. Они пошли втроём, единой цепью, и это прикосновение маленькой, доверчивой ладони тронуло мужчину до глубины души. Это был немой, но красноречивый жест признания, принятия. Они шли по красивому осеннему парку, играли с Мишей, разговаривали. Алисе просто нравилась эта красота, эта тихая гармония. Она была спокойна, фотографировала парк, их моменты, как бы создавая архив, неопровержимое доказательство: другая, светлая, мирная жизнь — реальна. Они зашли в кафе, покушали и отправились дальше.

Артём часто смотрел на Алису и видел ту, в которую влюбился. Ту, что была с ним в постели за закрытыми дверями, в Дагестане в редкие моменты отдыха. Он сам с трудом верил, что наконец-то этот момент настал. После обеда, уже изрядно нагулявшись, они отправились домой, где Миша благополучно уснул. Влюблённые уединились в соседней комнате. Это была просто обычная жизнь — без драм, без суеты и спешки. Наконец-то в душе Артёма поселился покой, тихий и глубокий, как вода в лесном озере. Вечером, когда проснулся Миша, они вместе посмотрели мультфильм, поужинали, уложили малыша и снова уедились. Обычная, приятная, спокойная рутина. Артём очень давно мечтал об этих казалось бы обычных действиях, которые для него были символами победы над хаосом.

На следующий день, проснувшись, умывшись, он захотел отвести Мишу в игровую зону. Они отправились в торговый центр. Восторгу малыша не было предела: не успев раздеться, он побежал осваивать аттракционы. Артём схватил Алису за руку, и они, как дети, пошли дурачиться, едва успевая за маленькой озорной батарейкой. Периодически меняясь в слежке за Мишей, потому что у взрослых уже не хватало ни дыхания, ни сноровки. Они находились там с утра и почти до вечера, лишь ненадолго усадив малыша покушать. Артём хотел, чтобы Алиса почувствовала этот вайб

— дурости, ребячества, беззаботного смеха. Он вместе с ней катался с горки и нырял в бассейн из шариков. Она доверчиво дала ему свой телефон, чтобы он лежал у него в барсетке, пока они наслаждаются этим днём.

И вот, когда в игровой комнате уже почти никого не осталось, Миша забежал в бассейн с шариками. Алиса пошла за ним, а Артём, с озорной улыбкой, решил завалить её этими шариками. Они перекидывались ими, будто снежками, смеясь. Миша быстро подхватил игру и тоже начал закидывать маму. Это был момент чистого, кристального счастья, который казался вырванным из другой, идеальной реальности.

Именно в этот миг Артём решил его запечатлеть. Он достал её телефон, чтобы сделать фото, и увидел на заблокированном экране сообщение-уведомление:
«И я тоже по вам скучаю» и сердечко в конце.
Мир вокруг не рухнул мгновенно. Он замер, как будто попал в вакуум, где звук исчез. Пальцы сами, будто против его воли, разблокировали телефон. И перед его глазами, вместо камеры, разверзлась бездна. Хронология лжи, выстроенная в идеальном порядке.

Алиса пишет: «Вань, мне так без тебя трудно». «Сладких снов» со взаимными сердечками. «Доброе утро» с такими же. Сообщение от Ивана: «Я так скучаю». Это был не просто флирт. Это был язык их прежней, «нормальной» жизни, который никогда не умолкал.

Внутри Артёма рухнула не просто надежда — рухнула вся сложная, многоуровневая конструкция веры, которую он с таким трудом выстраивал поверх её травм и нерешительности. Его наполнила не просто злость, а леденящая, всепоглощающая ярость преданности. Он поменялся в лице, и Алиса, ловящая каждое его изменение, мгновенно это заметила. Артём, не говоря ни слова, пошёл к выходу. Он не мог сдержать эту лавину, ему немедленно нужны были объяснения, ему нужно было пронзить эту ложь, как штыком.

Но она, вместо оправданий, сказала с вызовом, за которым скрывалась паника: «А что мне оправдываться? Ты всё видел».
Он спросил, не скрывая злости, которая клокотала в каждом слове: «Вы же разводитесь! Это что такое?!»
И она выдала фразу, которая стала спичкой, брошенной в бензин: «Это по привычке».

Более совершенной фразы, чтобы разъярить и без того разгневанного мужчину, было не придумать. «По привычке». Значит, вся её борьба, её метания, её слёзы и страх — всё это было просто привычным ритуалом несчастливого брака? А он, его любовь, его война за её душу — просто временное развлечение на стороне?

У Артёма нависла пелена красной ярости. В нём разыгрались инстинкты, яростно противоречащие друг другу. Дикое желание развернуться и уйти навсегда боролось с солдатским долгом не бросать «своих» — женщину и ребёнка — в чужом городе. Алиса кожей чувствовала ту злобу, что копилась за все эти месяцы неопределённости, подозрений и его собственного самопожертвования. В ход пошли обидные, ранящие обвинения, вырвавшиеся наружу, как осколки разорвавшейся внутри гранаты.
«Значит, ты с ним спала? Значит, ты всё это время обманывала?»
Они оделись и пошли быстрым, почти бегущим шагом в сторону дома. Миша, ничего не понимая, но чувствуя ледяную волну взрослой ненависти, стал невольным, испуганным свидетелем разгоревшейся драмы.

В один момент ярость в голове Артёма перешла все мыслимые границы. Впервые в жизни его охватила не просто злоба, а тотальное саморазрушительное отчаяние. Ему, прошедшему ад войны, вдруг захотелось прыгнуть под машину — не чтобы умереть, а чтобы физически доказать, выжечь своей болью, какую цену имеют её поступки. Он хотел, чтобы она увидела и поняла всю глубину разрушения. Он остановился посреди улицы, осознав чудовищность этой мысли. Это была дурь, последний крик загнанной в угол души.

Успокоиться удалось только дома, на кухне, пока Алиса укладывала Мишу. Он сидел, и в его голове, с циничной и страшной простотой, вызревала мысль-монстр: «Нужно отомстить. Хочу, чтобы она почувствовала ту же боль». И тут же, как лезвие бритвы, пришло не менее пугающее продолжение: «Но как дать почувствовать боль человеку, который не вложил в эти отношения и десятой доли того, что вложил я?

Она не ценит это, потому что не инвестировала. Ей нечего терять».

Эта мысль окатила его ледяной водой. Он смирился с ней. Он бился головой о бетонную стену её нежелания быть честной. И тогда родился новый план, холодный и расчётливый: «Я отомщу. Но отомщу тихо. Это будет не взрыв, а шёпот, который превратится в эхо. Я отпущу её. Без криков, без истерик, без драм».

Он мысленно рисовал картину: сначала она почувствует облегчение. Наконец-то этот тяжёлый, требовательный мужчина отстанет. Она вернётся домой, к привычным стенам. И тогда, в тишине своей квартиры, во мраке ночи, к ней придёт осознание. Она вспомнит его — того, кто по-настоящему любил, горел, был рядом, кто видел в ней и ангела, и демона и принимал обоих. Они же сами говорили когда-то: самое страшное — прожить жизнь с одним, а любить другого. «Пусть будет так. Пусть её наказанием будет эта любовь. Пусть она жалеет о том, чего не сделала, потому что не смогла, не решилась, побоялась».

От этой мысли, полной горького величия мученика, Артёму стало почти спокойно. Это было спокойствие обречённого, нашедшего последнюю, пусть и разрушительную, форму контроля над ситуацией.

Алиса, уложив ребёнка, пришла к нему на кухню, села напротив, ожидая продолжения скандала. И он озвучил своё решение ровным, безжизненным голосом:
«Я тебя отпускаю. Без драмы и криков».
На её лице, как он и предполагал, мелькнуло облегчение. Быстрое, неумело скрываемое. Он взял её за руку и сказал слова, которые считал последними в их истории: «Самое страшное, что могло случиться, — случилось. Мне стало жалко тебя. Потому что ты не смогла».

«Прости», — тихо прошептала она.
«Не надо извиняться. Я хочу последний раз ощутить твоё тепло. Твоё тело».
Он взял её ногу своей сильной рукой и начал медленное, уверенное движение. Это был не порыв страсти, а ритуал прощания через обладание, акт утверждения власти и одновременно самоуничтожения. «Это же ненормально», — слабо пыталась сопротивляться она, но он уже целовал её шею, заглушая протесты. Страстный, животный, почти жестокий секс стал лучшим способом выплеснуть всю накопившуюся ярость, обиду и тоску. Они закончили на полу в соседней комнате. Лежа там, Артём думал: «Надо поступить благородно. Последний секс, последний поцелуй. Найди в себе силы отпустить, пока они есть».

Уставшие и измождённые, они легли спать. Он открыл глаза раньше Алисы и не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами, смотрел на спящую Алису, которая даже во сне не отпускала его руку со своей талии. И тут, в предрассветной тишине, в его голову прокралась новая, неотвязная мысль: «Раз уж я её отпускаю, я хочу знать всю правду. Всю. До самого дна».

Он увидел лежавший рядом её телефон. Взял его в руки, ввёл пароль. Зашёл в одну соцсеть — пусто. Во вторую — пусто. Идеально почищенное окно переписки. Но он знал её слабое место — галерею. Туда, в архив воспоминаний, она вряд ли полезла бы что-то удалять. Зайдя туда, он увидел всё. Хронология в обратном порядке начала складываться в чудовищный, неопровержимый коллаж лжи.

Каждое её сообщение «Иван пришёл погулять с Мишей» обретало визуальное подтверждение: фото, где они втроём, как счастливая семья, гуляют по парку. Совместные снимки в её квартире в те самые дни и часы, когда она писала ему: «Я сейчас немного занята». Август. Совместный отдых на Алтае. Фотографии поцелуев на фоне гор, в то время как она говорила ему по телефону шёпотом: «Мы не можем говорить, супруг рядом в квартире, я не хочу его обидеть». Каждый момент, каждое её «я одна» в переписке с ним находило своё опровержение в этих цифровых уликах. Они вместе гуляли, ходили в гости, отдыхали. Пока он был там, на войне.

Чувство краха было всепоглощающим. Отчаяние и безнадёжность смешивались с физической тошнотой. То, во что он свято верил, во что заставлял себя верить вопреки всем внутренним тревогам, рассыпалось в прах. Рациональная часть кричала: «Она не могла так поступить! Она же любит!» Но улики были безжалостны.

Последней каплей, переполнившей чашу, стала переписка. Не нежные

слова, а бытовые, семейные планы, которые перечёркивали всё их «будущее»:
Алиса: «Приезжай с командировки, и давай сходим в детскую комнату, тебе и Мише понравится».
Иван: «Конечно, наконец мы всей семьёй отдохнём».
Алиса: «Мы скучаем, мне сложно без тебя».
Иван: «Я тоже скучаю. Поцелуйчик».
Алиса: «Знаешь, я с Мишей стала построже себя вести, я хочу, чтобы мы так же продолжили дальше его воспитывать».
Иван: «Хорошо, любимая».

Это был приговор. Каким бы терпеливым, осмысленным человеком ты ни был, ты остаёшься человеком. Артём чувствовал, что этим поступком из него, как из глиняной формы, пытаются вынуть его личность, забывая забрать ту боль, те проблемы, которые он решал, чтобы стать тем, кем стал. Вынуть всё лучшее из их с Алисой отношений — его методы воспитания, его заботу, его строгость и нежность — и интегрировать в свою старую семью. Забрать часть пазла, улучшив им привычную, но треснувшую картину, и оставить на его месте пустоту. В голове прокручивался кошмарный сценарий: он провожает их обратно, остаётся один в пустой квартире со всей этой невыносимой болью и вопросом «как жить дальше?». А она, как ни в чём не бывало, вернётся к ничего не подозревающему мужу и будет лепить из другого мужчины — как из пластилина — нечто среднее между Иваном и Артёмом.

Нет. Эта мысль родила в нём новую, холодную решимость. «То, что она сделала со мной, я ещё вытерплю. Я знал, на что шёл. Я был готов к правилам игры. Но он не знает, что в ней участвует. Он должен знать правила. И сам принять решение — хочет он в этом участвовать или нет».

В это время проснулся Миша. Алиса, сонная, открыла один глаз и увидела картину: Артём сидит посреди кровати с её телефоном, уткнувшись пустыми, ничего не видящими глазами в стену. Её охватила паника. «Дай нам спокойно уехать», — тихо выдохнула она.

Миша встал. И Артём, с титаническим усилием, натянул маску. Маску нормальности. Он начал играть с ребёнком, улыбаться ему. И, не снимая этой ледяной маски, сказал ровным, металлическим голосом:
«У тебя есть последний шанс уехать без последствий. Сейчас. Скажи мне честно всю правду. Всё, что ты скрывала, врала, обманывала за этот год».
«Ты знаешь всю правду. Я не врала», — выдавила она, цепляясь за последнюю соломинку.
Он достал свой телефон, зашёл на страницу Ивана и остановился на меню видео-звонка. Показал ей экран.
«Ещё раз говорю. Всю правду. Серьёзно», — его голос не дрогнул.
«Ты же понимаешь, что если ты позвонишь, между нами всё кончено?» — спросила она, надеясь, что страх её потерять окажется в нём сильнее жажды правды.
«Да. Поэтому последний раз спрашиваю. Правду?» — в его голосе прозвучало уже не раздражение, а смертельная усталость.
Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе была капитуляция. «Хорошо. Мы правда недавно подали заявление на развод. В сентябре у нас вроде бы начало налаживаться в семье, поэтому ни я, ни он не пошли в суд. Я металась. В августе мы поехали с ним отдыхать на Алтай и… там мы переспали. Всё. В остальном я тебе не врала».

Дикий, слепой гнев охватил Артёма. Там смешалось всё: физическая боль в груди, обида, усталость, ярость, ревность. В голове пронеслись, как кадры пытки, её слова: «Я не знаю, люблю я тебя или нет». Именно после секса с мужем она задалась этим вопросом! Каждый раз, когда она мучила его этим, она вставала с их горячей постели, шла на балкон и проверяла, что скажет Артём на её нерешительность. Он был не любовником, а живым тестом на её чувства, эмоциональным тренажёром.

Он быстро вышел в другую комнату, пытаясь успокоить того зверя, что уже вырвался на свободу и требовал крови, требовал тотальной, всёпоглощающей правды, без фальши и привычного ей сокрытия. Она выбежала за ним следом.
«Я позвоню», — заявил Артём. Злость уже невозможно было скрыть. «Он тоже должен знать правду. Мне всё равно, как он с ней поступит. У него должен быть выбор», — злобно, отчеканивая каждое слово, выкрикнул он.
«Пожалуйста, не надо!» — слёзно взмолилась она. «Хочешь, я встану на колени?»
И она, не дожидаясь ответа, упала на коле

ни. По её щекам ручьями потекли слёзы, тело начало судорожно колотиться в истерике, голос дрожал и рвался. «Пожалуйста, дай нам уехать!» — вымолила она, униженная и раздавленная.
«Я дам вам уехать, — холодно, глядя поверх её склонившейся головы, произнёс он. — Но я разрушу твою жизнь». И он нажал на кнопку вызова.

На экране появилось окно видеовызова, которое сбросил Иван, перейдя на голосовой звонок. Артём включил громкую связь. Его собственный голос прозвучал чужим, отстранённым и чётким, как приговор:
«Здравствуй, Иван. Я Артём. Звоню тебе, чтобы рассказать правду. Алиса не в Тюмени. Она со мной в Краснодаре. Миша тоже тут. Сразу скажу — прости меня. У нас с Алисой был роман на протяжении года. То я к ней приезжал в Тюмень, то она ко мне в Дагестан. Она говорила мне, что не любит тебя, хочет развестись. Говорила, что любит меня, хочет от меня детей и семью. Вот. Я звоню, чтобы ты тоже знал правду и сам решил, что с ней делать».

В трубке повисла тяжёлая, густая тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание.
«Хорошо. Я понял. Она сейчас с тобой?» — спросил Иван удивительно спокойным, даже обречённым голосом.
«Да. Она со мной. И нас слушает», — ответил Артём.
«Дай ей трубку».
Артём передал телефон Алисе. «Она слушает», — сказал он в сторону микрофона.
«Миша сейчас с тобой?» — спросил мужчина.
«Да», — еле слышно ответила она.
«Ты повезла его в другой город? Зачем?»
«Давай потом вдвоём обсудим…»
«Иван, — перебил Артём, добивая, словно добивая врага, чтобы тот не поднялся. — Чтобы она тебе там потом ни говорила, какой я плохой, что её украл и обольстил… Я хочу, чтобы ты знал. Врать она будет, наверное, до последнего. И чтобы убрать мысли, что только на мне её бес попутал… Она изменяла тебе с четырьмя мужчинами за весь ваш брак. Троих из них я знаю — они работают в вашем отряде».

Это был выстрел в упор. Последний, бесповоротный акт разрушения её лживого мира.
«Хорошо. Я понял. Для меня это шок, конечно. Но спасибо тебе. Правда, спасибо. Чисто по-мужски, что не промолчал», — сказал Иван, и в его голосе сквозь шок пробивалась странная, почти братская благодарность.
«Прости меня. Я правда поверил, что она меня любит. Ну, сглупил. Я дурак», — бросил Артём, и в этих словах была вся горечь его глупой, наивной, святой веры.
Они попрощались. Коротко. По-деловому.

Алиса сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела в пустоту перед собой. В её глазах не было ни слёз, ни ярости — только абсолютная, ледяная пустота, крах всех её конструкций, всех масок, всех надежд сразу. Артём положил трубку, вышел из комнаты и лёг на кровать. Внутри была выжженная пустыня. Битва закончилась. Он добился правды. И от этой правды не осталось ничего живого. Ни в ней, ни в нём. Только тишина после взрыва.

Спустя минут десять она пришла в комнату, села на кровать и молча что-то смотрела в телефоне, её лицо было каменной маской, за которой бушевала буря стыда, ярости и растерянности.

— Я сниму квартиру и буду ждать самолёт там, — произнесла она, не глядя на него. Голос был плоским, лишённым интонаций — голос человека, отрезающего себя от реальности.

— Я вас не выгоняю. Если моё присутствие так напрягает, я могу уехать до завтра. Потом провожу вас на самолёт, и всё, — сказал безучастно Артём. Его собственная апатия пугала его. Казалось, все эмоции, даже боль, уже были израсходованы.

— Нет, я уже забронировала квартиру. Ты уже сделал, что хотел, — её слова подкрепились внезапной, хрупкой гордостью. Это была гордость загнанного в угол зверя, который предпочитает умереть, но не сдаться.

Но Артём видел в этом не взрослую решимость, а детскую обиду, попытку сохранить иллюзию контроля в ситуации, где она его полностью лишилась.

— Как считаешь нужным. Давай я вас хоть провожу до квартиры и посажу в самолёт, — всё так же монотонно предложил он, движимый остатками солдатского долга, а не чувствами. Он должен был довести начатое до конца, поставить точку.

— Зачем тебе это? — спросила она, как будто уже не видела в этом никакой необходимости, как будто он был просто помехой на пути к её бегству от самой себя.

Её телефон зазвонил. Она резко, почти с паникой, вышла на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Со сквозняком доносились обрывки фраз, вырванные из контекста, но понятные до боли: «Да, он позвонил…» «Я совершила большую ошибку…» «Он мной манипулировал…» «Да, Ваня, всё знает…»

Артёму уже было безразлично происходящее. Он молча сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в пустоту. Его внутренний мир теперь представлял собой точно такую же пустоту — выжженную, безэмоциональную равнину после ядерного взрыва. Он думал о странной природе человеческих связей. Ещё час назад они были самыми родными, делили постель, мечты, страх и радость. А сейчас между ними пролегла пропасть шире любого океана. Они стали дальше, чем самые чужие люди. Эта способность мгновенно превращать близость в абсолютное отчуждение поражала его. Какие бы слова ни говорились, какие бы клятвы ни звучали под звёздами, ты всего лишь эпизод в чьей-то жизни. Временный персонаж, чья роль сыграна и забыта. Осознание этой жестокой простоты ещё глубже вгоняло его в тоску, делая его боль не уникальной, а банальной.

К нему начало медленно подкрадываться осознание масштаба содеянного и его последствий. Стыд — острый, едкий, сжимающий горло. Стыд за то, что он, желая правды, уничтожил жизнь того, кого любил. Он не спас её, не освободил — он снёс хлипкие опоры её мира, оставив её в руинах. Разрушитель, а не спаситель. Это знание было невыносимым.

Алиса вышла с балкона, её лицо было бледным и решительным. Она начала в попыхах, почти лихорадочно, сгребать вещи в сумки, не глядя на него. Он наблюдал за этим спектаклем бегства, чувствуя себя режиссёром, который ненавидит собственную пьесу.

Когда она зашла в комнату за последними вещами, он, не в силах сдержать этот ком в горле, выдохнул:
— Прости меня… если сможешь.
— Ты сделал так, как хотел сделать, — резко, почти с ненавистью бросила она. — Теперь все будут знать, какая я шлюха.

Артём недоумевал. Она говорила так, будто не понимала зачем он это сделал. Будто дело было только в её репутации, в том, «что скажут». Она сводила всю трагедию их отношений, всю боль, предательство и борьбу к банальному ярлыку «шлюха». Это было страшнее любой злости — это полное непонимание глубины нанесённых ран.

— Я же говорил тебе: если будешь медлить с выбором, выбор будет сделан за тебя. Самый худший, — напомнил он, и в его голосе прозвучала не угроза, а горькая констатация факта.
— Ну вот, молодец. Ты преподал мне урок. Грязной шлюхе. Ты же меня такой считаешь?! — раздражённо, с вызовом выкрикнула она, цепляясь за эту роль жертвы, потому что это было проще, чем признать свою ответственность.
— А разве не так? Ты спала с двумя мужчинами одновременно, клялась им в любви? — зачем-то начал спорить Артём. Он знал, что это его слабость — желание докричаться, достучаться, объяснить, втолковать. Он говорил ей это не для того, чтобы унизить, а как последнюю, отчаянную попытку донести, что он чувствовал, что толкнуло его на этот поступок. Желание оправдаться, найти в её глазах хоть тень понимания, забывая, что ненависть к нему уже намертво перечёркнула всё светлое, что между ними было.
— Хорошо, я шлюха! Всё! Что ты ещё от меня хочешь?! Дай мне спокойно уйти! — зло прошипела она, и в её глазах стояли слёзы бессильной ярости.
— Хорошо, — беззвучно согласился он. Спор был окончен. Диалог мёртв.

Алиса собрала вещи. Осталось только одеть Мишу. Пока она натягивала на сонного, ничего не понимающего мальчика куртку, Артём снова смотрел на эту картину: из этой квартиры уже во второй раз уезжает женщина, унося с собой обломки его надежд. «Видимо, дело уже во мне», — с печальной, самоироничной горечью подумал мужчина. Этот паттерн — притягивать и терять, быть спасателем, который остаётся один на развалинах, — начинал казаться ему роковым.

Они спустились на улицу. Осенний туман, густой и влажный, окутывал всё вокруг, превращая мир в размытую акварель. Миша, проснувшийся на холодном воздухе, потянулся к Артёму.
— Нет, Миш, мы идём пешком, не надо к дяде на ручки, — быстро сказала Алиса.
— Нет, Миш, иди сюда, — мягко, но твёрдо перебил Артём.
«Хм, уже "дядя". Как быстро я из "отчима" перешёл в статус незнакомого дяди», — с горькой усмешкой отметил он про себя.

Алиса сняла квартиру в соседнем доме. Он проводил их до детской площадки, поставил Мишу на качели. Мальчик смотрел на него большими, вопрошающими глазами.
— Напиши, пожалуйста, как соберёшься выезжать в аэропорт, — попросил Артём.
— Зачем? — снова этот холодный, отстранённый вопрос.
— Я пообещал вас проводить. Я провожу.
— Ты и так знаешь, когда мы улетаем. Хочешь — приезжай в аэропорт.
— Хорошо. Тогда пока, — сказал Артём, чувствуя, как последние нити рвутся.
— Прощай, — резко, без нотки сожаления, ответила Алиса.
— Пока, Миша, — Артём наклонился и обнял мальчика, вдыхая детский запах шампуня, который теперь будет ассоциироваться с невыносимой потерей.
— Тём, ты куда? — спросил ребёнок, и в его голосе была искренняя тревога.
— Дядя домой, Миш. Скажи "пока".
— Пока… — грустно прошептал малыш, неуверенно помахивая ручкой.
— Пока, Миш, — помахал ему в ответ Артём и медленно, будто против собственной воли, стал отдаляться.

Выйдя за угол дома, он остановился. Не зная, куда идти. Он просто стоял, и туман впитывался в его куртку, в его кожу, в его душу. И тут, сквозь ледяное онемение, прорвалась первая волна. От грусти, тоски и бессилия на глазах выступили слёзы. Первая скатилась по щеке, оставив горячий след. Он резко, почти с яростью, вытёр её рукавом. Плакать было нельзя. Плакать — значит признать, что всё это было не зря, что боль настоящая. А он так отчаянно хотел убедить себя, что это был просто урок, просто ошибка.

Он понял, что возвращение в пустую квартиру сейчас будет равносильно самоубийству. Тишина, запах её духов, игрушка Миши, забытая в углу, — всё это убьёт его. Ему нужен был шум, гул жизни, просто фон, чтобы доказать себе, что мир продолжает существовать. Он отправился в ближайший торговый центр.

Идя по туманному, безликому городу, у Артёма в голове не было мыслей. Только полнейшее опустошение в груди, будто после хирургического удаления самого важного органа. И странное, противоречивое чувство — ощущение свободы. Это можно было сравнить с вскрытием гигантского, мучительного фурункула. Из души наконец-то выдавили весь гной лжи, обмана и неопределённости и промыли рану жгучей, нестерпимой, но чистой правдой. Было адски больно, но вместе с болью пришло и спокойствие — от того, что этого гнойника больше нет. Боль была честной.

Зайдя в торговый центр, он поднялся в фуд-корт, сел за пустой столик и просто смотрел. Смотрел на жизнь, которая проходила мимо него, яркая, шумная, беззаботная. Семейные пары, влюблённые, стайки друзей, оглушительно смеющихся над шуткой. Он был призраком за стеклом аквариума, наблюдающим за другими рыбками. Вспоминались все моменты этого года, проносившиеся флешбэками. Он вспоминал, как делал шаг за шагом, каждый раз теряя по кусочку себя, оправдываясь: «Ещё один шаг — и станет лучше. Всё изменится». Пока в конечном итоге не понял, что за этими шагами оставил самого себя далеко позади, в том окопе, откуда начался этот путь. И вот у него не осталось ничего. Ни любви, ни веры, ни даже ясной ненависти. Всё пусто.

Он хотел усвоить этот урок правильно. Не озлобиться, не закрыться от мира навсегда, а как-то встроить эту боль в свою жизнь и жить дальше. Он набрал своему психологу и попросил о срочном сеансе. Тот назначил время на вечер.

Следом пришло сообщение от Ивана: «Скажи, а ты знаешь, с кем она мне изменяла на работе?»
— Я не знаю, кто конкретно, но по описанию думаю, ты поймёшь. Вы тесно с ними работаете. Набери, пообщаемся.
Спустя пару минут раздался звонок. Два мужчины, которых свела вместе одна женщина, стали невольными союзниками в расследовании собственного крушения. Артём рассказал, что знал.
— Понял, о ком ты, — мрачно сказал Иван.
Их разговор перешёл в разряд расследования, распутывания клубка событий этого года. Пазл за пазлом, по крупицам, они складывали всю картину, обмениваясь своими версиями и открытиями. Иван рассказывал, как страдал весь этот год, живя в аду и не понимая, чем заслужил такое отношение. Артём слушал и понимал: они оба были жертвами одних и тех же эмоциональных качелей. «У меня было ощущение, что она хотела, чтобы я первый не выдержал и ушёл», — говорил Иван. И это было правдой. Страшная картина вырисовывалась яснее: её стратегия — пассивная агрессия, доведение до предела, чтобы другой взял на себя вину за разрыв.

Артём спросил об их интимной жизни. Иван честно признался: до середины сентября они были как обычная супружеская пара. Артём понимал это. Понимал по-мужски, как человек, прошедший через ад ревности. Но сейчас это знание не резало. Оно лишь подтверждало всю глубину её расщепления.

Иван высказывался о том, как он думал, что она другая — хозяйственная, умная, рассудительная. Слушая его, Артём понимал: Иван принял желаемое за действительное. Он увидел Алису поверхностно — удобную, красивую маску «хорошей жены» — и решил, что этого достаточно. Его можно было понять: он был обычным мужчиной, который не углублялся в душевные бездны. Ему была нужна просто верная, хорошая жена. И Алиса умело надела эту маску. Но, как и все её маски, под собственной тяжестью и внутренним противоречием она начала провисать, и из-под неё стала вырываться та самая Настоящая — травмированная, жаждущая не долга, а свободы выбора, свободы «хочу». А он либо не хотел этого видеть, либо не замечал.

Артём понимал: Иван не плохой муж, отец, мужчина. Он просто другой. Они были одновременно похожи (оба стали её жертвами) и абсолютно разные в своём восприятии женщины и отношений. Иван видел в её поступках расчётливую, циничную стерву. Артём же, даже сейчас, через всю боль, видел глубоко травмированного, несчастного человека. Самое странное — он не мог её ненавидеть. Как бы он ни хотел, как бы ни прокручивал в голове моменты лжи, он не мог отрицать того света, что был, того человека, которого он полюбил. Это было хуже ненависти — это была любовь, пережившая предательство, и от этого она становилась ещё мучительнее.

Речь зашла о Мише, отсудить ребёнка.
— Иван, если у тебя осталась хоть капля… чего угодно к ней, не делай этого, — тихо сказал Артём. — Миша — единственный, пожалуй, человечек в мире, ради которого она будет пытаться стать лучше. Отними у неё его — и ты убьёшь в ней последнее.
— Да… ты прав.
— Я провожу их на самолёт. Ты не против?
— Нет, — коротко ответил Иван.
— Я правда прикипел к Мише. Он прикольный мальчуган. Хочу убедиться, что они нормально доберутся. Напиши, пожалуйста, как встретишь их.
— Конечно. Как встречу — отпишусь.

Они ещё раз поблагодарили друг друга за честность — эту странную, мужскую солидарность жертв — и попрощались. Звонок закончился, оставив после себя гулкую тишину. Они обменялись своей болью, как солдаты после боя делятся трофеями — ничего не изменив, но почувствовав, что ты не один.

Артём позвонил родственникам, чтобы побыть у них до вечера, не оставаться наедине с собой. Придя к ним, он написал Максиму о произошедшем и позвал в бар. Друг без проблем согласился. Чуть позже состоялся сеанс с психологом.

Артём сбивчиво, путано рассказал о произошедшем и выдохнул: — Мне нужна помощь, чтобы с этим справиться. Чтобы правильно усвоить урок, который преподнесла мне эта… жизнь.

— Я вас услышала, — спокойно сказала психолог. — Чтобы правильно пережить эту ситуацию, вам нужно принять: будет сложно. Будет больно. Человек всегда страдает, переживая утрату. А это именно утрата — утрата отношений, утрата образа человека, утрата будущего, в которое вы верили. Но чтобы вынести правильный урок, нужно найти в себе силы сохранить баланс. Баланс между тем, что было хорошего, и тем, что было плохого. Не возводить хорошее в идеал и не проваливаться в пучину ненависти от плохого. Вам нужно понять: то, что вы находили в Алисе, скорее всего, было тем, чего не хватало в вас самих. А любовь должна быть приятным бонусом к вашей целостной жизни, а не всей вашей жизнью, не смыслом, ради которого вы готовы уничтожить себя. Давайте поможем. Назовите то хорошее, что вы потеряли с расставанием.

Артём, замирая, назвал несколько пунктов: ощущение семьи, чувство нужности, детский смех в доме, её нежность в редкие моменты покоя, общие мечты.

— Хорошо. А теперь назовите всё плохое, что было в этих отношениях.
Он, уже увереннее, выложил другой список: постоянная ложь, неопределённость, панические атаки, которые он вынужден был гасить, её метания между мужчинами, ощущение, что он один тащит лодку, в то время как она то гребёт, то пробивает в ней дыру.

— Так вот, — продолжила она. — Вам нужно помнить всё хорошее, что было. Но как только эти воспоминания начнут возводиться в идеал, в «потерянный рай», тут же вспоминайте, что с этим хорошим всегда шло рука об руку то, что отравляло эти отношения — ложь, нестабильность, боль. И наоборот: как только будете понимать, что уходите в злость и ненависть, вспомните то хорошее, что безусловно было. Как бы ни было прискорбно, вам нужно прожить это состояние, эту амплитуду между благодарностью и болью, не застревая на полюсах. Только так вы сможете интегрировать этот опыт и жить дальше.

Закончив разговор, Артём почувствовал не облегчение, а направление. Стало понятно, куда идти, даже если идти по-прежнему больно. Было немного лучше от того, что его боль признали нормальной и указали на неё карту.

Он вызвал такси и отправился в бар. Там, за знакомой барной стойкой, под мерный гул чужих разговоров, он начал рассказывать Максиму о случившемся, заливая рассказ глотками виски. С каждым словом и каждым глотком стены внутри, сдерживающие эмоции, становились тоньше.

— И мне… мне стыдно, — горько, почти шёпотом произнёс Артём, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Стыдно за то, что я сделал. За то, что разрушил её жизнь. Я стал её палачом. Я хотел спасти, а стал тем, кто добил.

— Да, ты прав, — не стал спорить Максим. — Ты поступил жёстко. А мог ли ты поступить иначе?

— Нет, — выдохнул Артём, закрывая глаза. — Нет. Я устал. Я просто устал вариться в этой лжи.

— Ну, вот. А зачем тогда ты берёшь на себя ответственность за её бездействие? — спросил друг, его голос прозвучал удивительно трезво на фоне опьянения Артёма. — Как бы там ни было, она знала, чем это может закончиться. Ей двадцать семь лет. Она хоть и травмированный человек, но взрослый, который сам несёт ответственность за свой выбор. Или за его отсутствие.

Эти слова стали для Артёма прозрением, лучом света в темноте самобичевания. Он правда вспомнил. Вспомнил, как десятки, сотни раз говорил ей: «Алиса, выбор нужно сделать. Или он будет сделан за тебя». Она слышала. Понимала. И игнорировала, предпочитая плыть по течению, пока течение не вынесло её на скалы. Последний очаг спасательства в его душе рухнул. Он не хотел больше брать на себя всю вину. Да, он стал катализатором, триггером, последней каплей. Но бензин, который вылили на костёр её жизни, лила не его рука. Она сама копила канистры, она сама расставляла их вокруг себя.

Он сидел, разглядывая полупустой бокал, в то время как Макс отвлёкся на разговор с барменом. И тут, в шуме бара, к нему подкралась мысль, от которой он бежал всё это время, всё эти месяцы страсти и надежды. Мысль об очерёдности. Если их любовь не смогла вынести испытания правдой, если она не была уникальной, несокрушимой силой, а лишь сильным чувством, поглощённым хаосом её личности… значит, он был просто очередным. Удобным в данный момент времени, в данном эпизоде её жизни. Человеком, который закрывал потребность в эмоциях, в спасении, в острых ощущениях, в доказательстве, что она ещё желанна.

Осознание того, что он видел в ней вселенную, смысл и битву всей своей жизни, а она в нём — лишь функцию, временный мост между её прошлым и неопределённым будущим, било по самому больному: по его самолюбию и по той части романтика в нём, что всё ещё верила в сказки. Это было унизительно и горько до слёз.

Прошёл час. Он просто смотрел на бокал, не сделав ни глотка, погружённый в это новое, холодное знание. И потом понял: надо принять этот факт. Принять очерёдность. «Я не виноват в том, что любил. Я умею любить. Сильно, беззаветно, до саморазрушения. Возможно, это и есть моя проблема. Возможно, будет тот человек, который сможет это оценить, выдержать и ответить тем же. А может, и нет». Он уже не строил планов. Его единственная задача сейчас — просто прожить этот день. А потом следующий. Шаг за шагом, как тогда, в окопе.

За барную стойку вскоре села девушка. Брюнетка с невероятно яркими, холодными голубыми глазами, которые контрастировали с тёплым светом ламп. Она что-то заказывала бармену, смеясь. Артём, опьянённый алкоголем и усталостью, смотрел на неё, не отрывая глаз. В её смехе, в её уверенности, в простом факте её существования здесь и сейчас была какая-то обещающая нормальность. Она не была бегством. Она была просто частью мира, который продолжал вращаться.

Он допил остаток виски, поставил пустой, звенящий стакан на стойку. Звук был громким и решительным в его ушах. Он сделал глубокий вдох, почувствовав, как жжёт грудь, и повернулся к ней.

— Привет, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал. — Меня Никита зовут. А тебя?

Она обернулась, её голубые глаза встретились с его взглядом, в котором ещё плавали осколки только что пережитого ада, но уже проглядывалось упрямое, выстраданное решение — жить.
— Анна, — ответила она, и в уголке её губ дрогнула лёгкая, настороженная улыбка.